-- Что, трусишь? спросилъ онъ у меня.
-- Нѣтъ, ничего, бойко отвѣтилъ я, и на самомъ дѣлѣ я ни мало ни трусилъ; яркіе глаза отца, смотрѣвшіе на меня пристально, вливали въ меня отвагу.
-- А хочешь шибко, шибко скакать? снова спросилъ онъ меня; я кивнулъ головой, и отецъ пустилъ лошадь во весь карьеръ; я невольно уцѣпился крѣпче за его руку. Проскакавъ два раза по двору, онъ остановилъ лошадь, и спуская меня на землю, поцѣловалъ въ лобъ.-- Молодецъ! Каковъ, господа, у меня сынъ? сказалъ онъ, обращаясь къ охотникамъ.
Мать, блѣдная и дрожащая, подбѣжала ко мнѣ.
-- Какъ можно быть такъ неосторожнымъ, Пьеръ! сказала она отцу.-- Ты перепугалъ меня! Ну кабы лошадь споткнулась!
А отецъ ничего, только засмѣялся; онъ былъ отличный ѣздокъ. Съ этихъ поръ, несмотря на противорѣчіе матери, онъ сталъ учить меня ѣздить верхомъ, хотя мнѣ было едва шесть лѣтъ, и не такъ уже сурово обращался со мною.
Въ то время я не понималъ отца; но теперь его характеръ для меня совершенно ясенъ: развившійся въ школѣ боярскихъ преданій и деспотизма, подъ вліяніемъ француза гувернера, то былъ властолюбивый, сильный и эгоистическій характеръ. На дерзкое своеволіе русскаго барина французская галантерейность положила свой отпечатокъ, и онъ уже не былъ тѣмъ нагло-дерзко-развратнымъ господиномъ, какимъ былъ его отецъ, но барскія понятія, всосанныя съ молокомъ матери, навсегда остались въ немъ. Онъ очень гордился своимъ происхожденіемъ, однако не могъ и не сдѣлать уступокъ духу времени, когда геральдика начала становиться смѣшною. Обладая большою физическою силой, соединенною съ легкимъ, скептическимъ, насмѣшливымъ умомъ, воспитавшимся на философіи Вольтера, онъ и въ другихъ болѣе уважалъ силу чѣмъ умъ. Понятно, что ему во мнѣ хотѣлось видѣть полное отраженіе самого себя, мощнаго представителя старинной фамиліи; а я былъ слабый, нѣжный, тщедушный ребенокъ, болѣе склонный къ мечтательности нежели къ дѣйствительному міру, и въ дѣйствительномъ мірѣ любившій все нѣжное и слабое, находившій удовольствіе въ бесѣдахъ и играхъ съ матерью, или въ разказахъ няни, и чуждавшійся всего грубаго или суроваго. Вотъ чѣмъ я объясняю нелюбовь моего отца ко мнѣ.
Дѣтскимъ любопытнымъ взглядомъ подмѣчалъ я въ то время то, что совершалось вокругъ меня. Мало что укрывалось отъ этого взгляда, хотя многаго я совершенно не понималъ въ то время; но все, что я видѣлъ и слышалъ, навсегда сохранилось въ моемъ умѣ. Иногда замѣчалъ я, что моя мать почему-то грустна, и въ то время, когда я сижу на коврѣ, разсматривая картинки, или строя карточные дома, она глядитъ на меня такимъ грустнымъ взоромъ, и изъ ея прекрасныхъ глазъ катятся слезы; я тотчасъ же бросалъ и дома, и картинки, и, обнимая ея шею, спрашивалъ: "О чемъ ты плачешь?" Она цѣлуетъ меня порывисто и крѣпко, и ужь на устахъ ея сіяетъ такая нѣжная улыбка! Но и сквозь невыразимую нѣжность этой улыбки просвѣчиваетъ грусть. Долго и пристально смотритъ она на меня и говоритъ:
-- Ну, вотъ я и не плачу! Мнѣ весело! Разкажи мнѣ о чемъ ты читалъ.
Но я не скоро успокоиваюсь этимъ увѣреніемъ и принимаюсь за разсматриваніе Армянъ и Китайцевъ въ уродливыхъ шапкахъ, и другихъ чудесъ, которыми полна моя книга: меня занимаетъ мысль о чемъ плакала моя милая мама.