И страннымъ кажется мнѣ, почему цвѣтокъ человѣческимъ именемъ названъ, да еще не однимъ, а двумя; а няня (у ней въ памяти всегда хранится какая-нибудь легенда, или сама выдумаетъ), принимая тонъ эпической разкащицы, мѣрно, тихо, и качая своею дряхлою головой, говоритъ:
"Въ славномъ городѣ во Кіевѣ, жилъ былъ богатый купецъ Иванъ Даниловичъ, съ молодой женою Марѳой Тимоѳеевной, со малыми двумя дѣтками. Умерла его молодая жена. Осталися малыя дѣтушки сиротинками; и сталъ думать Иванъ Даниловичъ, сталъ онъ думать думу крѣпкую, гдѣ бы ему за себя невѣсту взять: малымъ дѣтушкамъ заботницу, а ему милую подруженьку..." Тихимъ, дребезжащимъ голосомъ разказываетъ няня о томъ, какъ не взлюбила злая мачиха пасынка и падчерицу, завела ихъ въ лѣсъ, и зарубивъ, схоронила подъ деревомъ, а отцу сказала, что съѣлъ ихъ голодный волкъ. "Не бѣла береза къ землѣ клонится, не бумажные листочки разстилаются; преклоняется Иванъ Даниловичъ, преклоняется ко сырой землѣ; заливается онъ слезами горючими: покинули меня милыя дѣтушки, оставили меня сиротинкою... Встаетъ онъ на скорыя ноженьки, говоритъ онъ молодой женѣ: пойду искать моихъ милыхъ дѣтушекъ... Вотъ идетъ онъ путемъ-дорогою, широко путь-дороженька разстилается. А подъ деревомъ подъ высокіимъ, видитъ онъ, расцвѣтаетъ цвѣтъ невиданный, невиданный имъ, да и не слыханный. Какъ возговоритъ ли тотъ цвѣтокъ: мы твои милыя дѣтушки, Иванъ да Марья; убила насъ злая мачиха, схоронила во сырой землѣ! И сталъ съ тѣхъ поръ называться тотъ цвѣтокъ иванъ-да-марья! Младенческія души ангельскія!" прибавляетъ она.
Слушалъ я этотъ простой разказъ, и вѣрилось мнѣ, что на самомъ дѣлѣ на могилѣ двухъ младенцевъ впервые выросъ этотъ цвѣтокъ, и полюбилъ я его съ тѣхъ поръ больше другихъ роскошныхъ и пахучихъ цвѣтовъ...
Проносилась ли лѣтняя буря съ вихремъ, и громомъ, и молніей, и спрашивалъ я у няни: отчего гремитъ громъ и почему сверкаетъ молнія?...-- Илья пророкъ на колесницѣ огненной по небу ѣдетъ. Надо молиться, говорила она мнѣ.-- Богъ за грѣхи людскіе грозы на землю посылаетъ.
И молился я, чтобы пересталъ дождь, и не гремѣлъ бы громъ, и не блистала бы молнія. И съ тоскою глядѣлъ я на цвѣты душистые, грозой безпощадно измятые... И не понятны были мнѣ объясненія матери, что гроза есть слѣдствіе электричества. Что такое электричество? думалъ я. Я никогда его не видывалъ! Нѣтъ, няня должно-быть правду говоритъ, что Илья пророкъ по небу на колесницѣ ѣдетъ, оттого и громъ!...
Было въ саду одно мѣсто, которое я почему-то особенно любилъ. То была высокая гора, довольно отлогая, но поросшая до того скользкимъ мхомъ, что взойдти на нее было очень трудно, тѣмъ болѣе для меня; доберешься бывало до половины, да оттуда какъ кубарь такъ и покатишься, и смѣшно, бывало, и досадно. У няни такъ ужь и не просись на эту гору, не пуститъ! И такихъ ужасовъ наскажетъ, какіе разказывала она о запертой наглухо не то бесѣдкѣ, не то часовнѣ, стоявшей на краю глубокаго оврага, поросшаго частымъ-пречастымъ кустарникомъ! И дна не видно было въ оврагѣ сквозь этотъ кустарникъ, и такой мракъ, такая мгла царствовали въ немъ, какіе царствуютъ въ сочиненіяхъ нѣкоторыхъ ученыхъ!... И говорила мнѣ няня, населяя, Богъ вѣдаетъ для чего, дѣтское воображеніе ужасами, что въ томъ оврагѣ великанъ-людоѣдъ живетъ, тотъ самый, который маленькихъ дѣтей таскаетъ. И такъ жутко и боязно становилось мнѣ отъ этихъ разказовъ, что долгое время я не подходилъ къ тому мѣсту, гдѣ стояла бесѣдка. Спрашивалъ я и у матери, оттого ли нельзя въ оврагъ ходить, что тамъ великанъ-людоѣдъ живетъ?... А она только улыбнулась и отвѣчала, что на самомъ дѣлѣ ходить къ оврагу не слѣдуетъ.
Только добрался я и до оврага. Былъ у няньки внукъ, Семеномъ звали его; любилъ я его очень за то, что онъ весною мнѣ гнѣзда галчатъ доставалъ и разказывалъ мнѣ свои охотничьи похожденія, напѣвая во время разказовъ удивительныя охотничьи аріи, и все на губахъ (Семенъ принадлежалъ къ числу охотниковъ).
Много было у моего отца собакъ, съ кличками, значенія которыхъ въ то время я никакъ не могъ объяснить себѣ. Были въ числѣ ихъ и Залеты, и Урывай и другія собаки, съ не менѣе странными кличками, высокія, поджарыя, худыя, съ глазами горѣвшими какъ уголья и налитыми кровью и съ чрезвычайно разнообразными голосами. Отецъ мой весьма дорожилъ ими, но я ничего, кромѣ страха, при видѣ этихъ чудовищъ не чувствовалъ; другое дѣло -- Жоли, небольшая красивая собака моей матери, ту я любилъ, да и нельзя было не любить ея! Какіе черные ласковые глаза были у ней, какая длинная и шелковистая черная шерсть, на лапкахъ и на концѣ морды переходившая въ свѣтлокаштановую! Бывало, сижу я на коврѣ, а она подбѣжитъ ко мнѣ и лицо, и руки лизать начнетъ, а я ничего не боюсь! Только смѣшно станетъ и щекотно.
Помню я этого Семена: высокій, тонкій бѣлобрысый парень былъ онъ, равнодушный ко всѣмъ невзгодамъ. Дождь ли идетъ, весна ли, зима ли съ трескучими морозами, всегда увидишь его въ чекменѣ туго-натуго перетянутомъ ремнемъ, да въ картузѣ, съ синимъ околышемъ, безъ козырька; сонно глядятъ его глаза, руки мотаются, словно онъ ими котлеты рубитъ, длинныя ноги подгибаются, не даромъ его прозвали: Семенъ-разгильдяй! Возьмется ли онъ за какую-нибудь работу, все у него изъ рукъ валится; а какъ начнетъ разказывать про охоту, глаза загорятся, засвѣтятся, лицо, каждый мускулъ на лицѣ задвигается, куда дѣнется лѣнь, сонъ... не узнаешь Семена!...
"Вотъ какъ выѣхали мы изъ опушки, говоритъ онъ, а волчище-то, матерый такой! Обернулся, поглядѣлъ на насъ, зубами защелкалъ!... А стая-то какъ зальется, какъ понеслась на него!..." разказывалъ онъ про свою первую охоту. "По жиламъ-то огонь какой-то пробѣжалъ!... Въ глазахъ туманъ, ничего не вижу!... А стая-то такъ и заливается!" И такъ ярко, такъ живо представлялъ онъ весь ходъ охоты, что мнѣ даже страшно становилось. Вся эта сцена съ малѣйшими подробностями рисовалась передо мною.