-- Что значитъ матерый? спрашиваю я у него.
-- Извѣстно, здоровенный, старый волчище!... Да вотъ, выростете, все узнаете. И какія же я мѣста вамъ покажу! и! и!...
Съ нимъ-то я и ходилъ на гору, куда одинъ взлѣсть не могъ; онъ же меня и въ оврагъ сводилъ. Разказалъ я ему разъ какъ-то какія страсти няня мнѣ про оврагъ описывала, а онъ усмѣхнулся во все лицо,-- такъ усмѣхаться одинъ только онъ и былъ способенъ,-- да и говоритъ:
-- Старая баба всѣ эти сказки лежа на печи выдумала. Какой тамъ великанъ-людоѣдъ!... Ишь что наврала!... Пойдемте со мной, да, смотрите, бабушкѣ не сказывайте, разбранитъ старая!
-- Какъ же, Семенъ, если людоѣдъ-то и на самомъ дѣлѣ живетъ тамъ?... Вѣдь няня вонъ говоритъ! пытливо глядя на него, говорю я и не доканчиваю рѣчи, потому что замѣчаю на лицѣ Семена насмѣшливую улыбку. А самому и въ оврагѣ-то хочется побывать, да и жутко; разказы-то о всѣхъ чудищахъ народныхъ повѣрій глубоко запали въ дѣтскій умъ, и безъ того готовый вѣрить всему чудесному, всему, что носитъ на себѣ отпечатокъ таинственности.
-- А вы бабьимъ-то сказкамъ не вѣрьте, замѣчаетъ Семенъ.-- Это вѣдь изъ саду обрывъ такой вышелъ, а съ поля и дорога въ оврагъ этотъ есть. Али трусите? взглянувъ на меня и все-таки ухмыляясь, спрашиваетъ Семенъ.
Обиженный подобнымъ подозрѣніемъ, я рѣшаюсь слѣдовать за своимъ проводникомъ.
На самомъ дѣлѣ оказалось, что оврагъ вовсе не такъ страшенъ, какъ разказывала о немъ няня: ни великана-людоѣда, ни другаго какого-либо чудища не встрѣтилось въ немъ. Спускъ изъ сада былъ очень труденъ и опасенъ, особенно для меня, и мы спустились въ него съ противоположной стороны, съ поля; узкая дорожка шла постепенно подъ гору, изворачиваясь то направо, то налѣво, по бокамъ ея росъ тощій, низкій березнякъ да дикая рябина... Чѣмъ ниже спускались мы, тѣмъ слышнѣе становилось журчаніе ручья, тѣмъ мельче, но чаще росъ кустарникъ... Семенъ затянулъ какую-то пѣсню, и звонко раздавалась она въ этомъ глухомъ и пустынномъ мѣстѣ; я шелъ, не говоря ни слова, и жался къ Семену. Круто повернула направо тропинка, и мы очутились на самомъ днѣ оврага.
-- Вотъ онъ, оврагъ-то! Ничего страшнаго нѣтъ, замѣтилъ мой проводникъ.
Мы стояли на самомъ краю крутаго берега, изрытаго быстрымъ ручьемъ; взглянулъ я наверхъ и увидѣлъ темную, густую массу дико растущихъ кустовъ и деревьевъ, покрывавшую почти отвѣсный спускъ изъ нашего сада. Дѣтское сердце мое сжалось, но отчего сжалось оно, я не могъ разобрать, какъ не разберу и теперь. И разказъ няни о людоѣдѣ въ семиверстныхъ сапогахъ, глотающемъ заразъ по цѣлому теленку, все еще раздавался въ моихъ ушахъ; мнѣ чудилось, что вотъ выскочитъ онъ и разомъ проглотитъ и меня и Семена, и мрачная красота мѣста, и звучные всплески рѣки, казавшіеся мнѣ чьею-то пѣсней, все это разомъ охватило мою дѣтскую, нѣжную душу. И досадно было мнѣ, когда мы наконецъ вышли изъ оврага, что не исполнилось ни одно изъ предсказаній няни, что никого изъ ея сказочныхъ героевъ не увидѣлъ я. И впервые запало въ мой умъ сомнѣніе во всѣхъ чудесахъ, о которыхъ повѣствовала мнѣ няня. "Что какъ нѣтъ ни жаръ-птицы, ни городовъ, гдѣ дома изъ серебра, гдѣ поютъ райскія птицы?..." думалъ я, и печальный возвращался домой, а Семенъ все твердилъ мнѣ: