"Почему, думалъ я, сколько разъ ни просился я на пасѣку къ Василью, мамаша меня не пускаетъ? говоритъ, что нельзя, а отчего нельзя?.. Вѣдь и Васька, и Ѳомка, и Филька, всѣ туда ходятъ? А какой, должно-быть, славный этотъ Василій,-- добрый и ласковый, все зоветъ къ себѣ; говоритъ: приходите, я вамъ покажу какъ пчелки медъ дѣлаютъ. Хорошо было бы посмотрѣть, да вотъ мамаша не пускаетъ. Спрашиваю я объ этомъ темномъ для меня обстоятельствѣ у няньки,-- говоритъ, что я баринъ, а Филька и Васька мужичьи дѣти,-- потому въ лѣсъ и въ пасѣку ходить можно...
-- Вы посмотрите, какіе они грязные -- имъ все ничего!.. говоритъ мнѣ она:-- они и зимой въ однѣхъ рубашонкахъ да босикомъ по снѣгу бѣгаютъ...
И дѣйствительно: и Васька, мальчишка съ бѣлыми льняными волосами, всегда всклоченными, и Ѳомка, черномазый, бойкій мальчишка, и Филька, и всѣ они грязные, въ толстыхъ холщевыхъ рубахахъ, весьма сомнительнаго и мрачнаго цвѣта; но это нисколько не объясняетъ мнѣ разницы между нами; я даже чувствую къ нимъ удивленіе, потому что Филька по птичьему свиститъ, а Ѳомка такія мудреныя сѣти для ловли птицъ дѣлаетъ, какихъ я никакъ сдѣлать не могу, и это послѣднее обстоятельство крайне меня огорчаетъ.
Помню я и Василія: то быль высокій, худощавый старикъ, съ сѣдыми изжелта волосами, съ глазами, сохранившими блескъ молодости и ярко-свѣтившимися изъ глубокихъ впадинъ; увидавъ его въ первый разъ, я было испугался его нависшихъ надъ глазами щетинистыхъ бровей, но когда онъ, съ позволенія матери, взялъ меня на руки и взглянулъ на меня, я совершенно успокоился и съ тѣхъ поръ его не боялся.-- Отчего у тебя брови такія страшныя? спрашивалъ я у него, теребя ихъ руками, а онъ улыбался добродушно и цѣловалъ мои руки. Ходилъ онъ всегда въ синемъ полукафтаньи, перетянутомъ кожанымъ ремнемъ съ бляхами: лѣтомъ этотъ кафтанъ былъ изъ нанки, а зимою суконный; удивлялся я также его картузу съ такимъ огромнымъ козырькомъ, который казался мнѣ не меньше крылечнаго навѣса. Перевалило уже за семьдесятъ Василію, а онъ все еще былъ бодръ и свѣжъ и такія тукманки иногда давалъ молодымъ дворовымъ, что тѣ летѣли съ ногъ. "Дрянь презрѣнная!" относился онъ объ нихъ. "Я въ ваши-то годы одинъ на медвѣдя хаживалъ!..."
Василій представлялъ собою тотъ, всѣмъ извѣстный, типъ старинныхъ слугъ, для которыхъ не существовало поговорки: не можно противъ рожна прати! Выкрасть ли у кого дѣвку, отмстить ли непокорному сосѣду,-- единымъ духомъ совершали эти сорванцы. Крикнетъ баринъ: "Васька, топись!" перекрестится Васька, и нисколько не размышляя о томъ зачѣмъ понадобилась барину смерть, бултыхнется въ воду. То былъ обломокъ тѣхъ временъ буйства и разврата, которыя переходятъ уже въ исторію. Къ нашей фамиліи онъ питалъ безграничное уваженіе и преданность и крѣпко жалѣлъ о прошлыхъ дняхъ, когда жизнь текла широкою рѣкой. Бывало, когда онъ приходилъ къ намъ въ домъ (лѣтомъ онъ жилъ на пасѣкѣ), неся въ подарокъ свѣжіе, только что вынутые соты, то непремѣнно разказывалъ мнѣ, какъ жили при моемъ дѣдѣ и прадѣдѣ: какіе пиры давалъ Степанъ Петровичъ, какая бывала у него охота, когда наѣзжали гости, и какимъ почетомъ пользовался онъ у всѣхъ. Разказывалъ онъ мнѣ объ этомъ, нисколько не думая, что ничего не пойму изъ его разказовъ, что многаго мнѣ и знать не слѣдовало бы; разказывалъ онъ о прошлыхъ дняхъ единственно изъ желанія посвятить меня въ ту жизнь, которой онъ былъ свидѣтелемъ, да, быть-можетъ, потому еще, что самъ твердо вѣрилъ въ прошлые годы, въ ихъ непогрѣшимость... Его радовало любопытство, съ какимъ я слушалъ его оковидѣнья... И любилъ же я ихъ!.. Съ нетерпѣніемъ ждалъ, бывало, я его прихода, и какъ только увижу его, то сейчасъ же бѣгу на встрѣчу. "Здравствуй, здравствуй, Василій!" кричу я. Сниметъ онъ шапку и скажетъ: "Батюшка баринъ, солнышко вы мое ясное, херувимъ писанный! Ручку свою пожалуйте старику!.." И почти съ благоговѣніемъ бралъ мои руки и цѣловалъ. Чаще онъ самъ приходилъ въ дѣтскую; я садился къ нему на колѣни, и онъ начиналъ разказывать.
-- Бывало какъ наѣдутъ къ вамъ гости, да соберутся на охоту, такъ, я подлинно говорю вамъ, ужасъ!.. Что однихъ псарей было, что ловчихъ!.. Всѣ-то въ синихъ съ краснымъ кафтанахъ, да въ высокихъ калмыцкихъ шапкахъ, молодецъ къ молодцу!.. А кафтаны-то всѣ галуномъ выложены, гармя горятъ!.. А собакъ-то, собакъ-то!.. Изъ Питера нарочно господа бывали, чтобы на охоту нашу полюбоваться...
-- И дѣдушку моего ты зналъ? спрашивалъ я у него.
-- Дѣдушку-то вашего, Петра Степаныча, царство ему небесное! я еще такимъ зналъ, говоритъ онъ, показывая на аршинъ отъ пола:-- Вострые такіе были!.. Бывало, велятъ мнѣ накарачки стать, а сами верхомъ на меня изволятъ сѣсть. Вези, говорятъ, Васька. А я никакъ ужь лѣтъ пятнадцати въ тѣ поры былъ. А Степанъ-то Петровичъ смѣяться изволятъ: молодецъ, говорятъ, у меня Петька будетъ!.. Это они Петра Степаныча такъ называть изволили. А покойница супруга ихъ, красавица была словно писанная!-- тоже усмѣхаются...
Любилъ я слушать Василія, и одинъ разказъ про моего дѣда особенно крѣпко засѣлъ въ моемъ умѣ!.. И самъ разкащикъ, какъ будто живой стоитъ передо мною; облокотился онъ рукою на столъ и, окинувъ яркимъ и презрительнымъ взглядомъ собравшихся его послушать молодыхъ дворовыхъ, тихо и протяжно начинаетъ говорить, придавая каждому своему слову вѣсъ и значеніе, и всѣ напряженно его слушаютъ.
Разказъ этотъ заключался въ томъ, что дѣдушка мой, разсердясь на одного своего бѣднаго сосѣда (за что разсердился онъ, этого въ то время я никакъ понять не могъ: была замѣшана въ эту исторію дѣвушка, дочь сосѣда, не соглашавшаяся на какія-то предложенія, дѣланныя моимъ дѣдомъ), сжегъ у него деревню, а потомъ выстроилъ новую... "Какой злой былъ дѣдушка", думалъ я, глядя на его портретъ!..