Былъ я слабый и нѣжный, но смѣтливый и наблюдательный ребенокъ; дѣтскимъ, неустающимъ взглядомъ слѣдилъ я за тѣмъ, что происходило вокругъ, и схватывалъ на лету то, что осталось бы незамѣченнымъ для взрослаго человѣка, мимо чего онъ прошелъ бы, не обративъ вниманія. Съ любопытствомъ слѣдилъ я за явленіями неодушевленной природы, навсегда сохраняя ихъ въ памяти, и съ такимъ же любопытствомъ замѣчалъ измѣненія въ мірѣ живыхъ существъ. Привлекалъ меня и цвѣтокъ, только что распустившійся на стеблѣ, гдѣ еще вчера была только почка... Замѣчалъ я, что нѣтъ въ природѣ совершенно одинаковыхъ формъ, въ которыхъ проявляетъ она свою жизнь, что все въ ней до крайности разнообразно... Вотъ, хоть бы деревья: растетъ толстая, приземистая липа, у которой сучья начинаютъ переплетаться чуть не съ самаго корня, а рядомъ съ ней выросла такая уродливая береза, съ такими тощими и рѣдкими листьями, что смотрѣть даже жалко: росла она все прямо сначала, а то, какъ будто согнулъ ее кто-нибудь, наклонилась къ землѣ... и тутъ же, Богъ вѣсть какимъ образомъ, выросла тонкая, жигулистая осина съ своими блѣдными, туманными листьями, осенью принимающими совершенно красный цвѣтъ, да такая высокая, что если взглянуть на ея вершину, то непремѣнно свалится шапка. Странно, что даже самая зелень до крайности разнообразна!.. Вотъ, стоятъ въ кучкѣ темные, рѣдколистные клены, вонъ коренастый дубъ съ узорными листьями, а подлѣ пріютилась молодая рябина; на тонкомъ стволѣ шапкой разрослись серебристые листья тополя, рѣзко рисуются на темномъ фонѣ липняка... Вижу я, что всѣ эти деревья облетаютъ при наступленіи осени и стоятъ съ голыми черными сучьями, а ели и сосны все такъ же зелены. И это заставляетъ меня задуматься. Но что такое хвойныя деревья, чернолѣсье, краснолѣсье, какъ объясняетъ мамаша? думаю я. Рѣшительно не понимаю!.. Отчего весною птицъ такъ много и поютъ онѣ такъ хорошо, а попозже лѣтомъ почти не слыхать ихъ, и осенью ужь никого не увидишь: ни жаворонковъ, ни пѣночекъ, ни другихъ маленькихъ птичекъ, которыхъ я такъ люблю?.. Только галки, да вороны пронзительно каркаютъ, да скачутъ и чирикаютъ воробьи на завалинкахъ... "Чуть живъ, чуть живъ!" кричатъ они осенью, а весной, гордо подпрыгивая: "подавай бойца! подавай бойца!" шумятъ они. Странно: развѣ они говорятъ? Спрашиваю я у матери, куда дѣлись мои любимыя птички, отчего не слышно ихъ голосовъ? Говоритъ она, что всѣ онѣ улетѣли въ южныя, теплыя страны, и снова съ весною возвратятся къ намъ. И точно, весною снова садъ нашъ наполняется разноголосными пѣвцами... Ну, это хоть немного понятно!.. А все-таки затрудняетъ меня вопросъ: "почему у насъ весна, а въ другихъ странахъ лѣто?.. И гдѣ эти страны?.. Говорятъ, далеко, а какъ далеко?.. "Въ тридесятомъ царствѣ!" толкуетъ мнѣ няня. Нѣтъ, и она должно-быть не знаетъ ничего: какое это царство тридесятое!.. И чуется мнѣ, что что-нибудь да не такъ!.. Мать говоритъ, что узнаю все, когда выросту; ахъ, какъ бы поскорѣй большимъ сдѣлаться!.. Хорошо бы самому побывать въ тѣхъ заповѣдныхъ странахъ, гдѣ зимы совсѣмъ не бываетъ, гдѣ апельсины и персики цѣлыми рощами растутъ, какъ у насъ березы и липы!..

Замѣчаю я, что Катерина, горничная моей матери, одно время тоненькая, а то вдругъ, ни съ того, ни съ сего, пополнѣетъ. "Отчего пополнѣла Катерина?" допытываюсь я у матери; она улыбается и, съ хохотомъ обращаясь къ отцу, передаетъ мой вопросъ, и тстъ тоже хохочетъ. "Развѣ я смѣшное что сказалъ, что даже и няня, и та смѣется?.." И много, много еще безпокойныхъ мыслей занимало меня въ то время.

Не былъ я лишенъ и жестокости: съ удовольствіемъ видѣлъ я, какъ глупая муха попадалась въ хитро-сотканную паутину, какъ схватывалъ ее паукъ своими тонкими, длинными ногами, какъ сперва жужжала она, а потомъ опускала безсильно крылья... Я и не думалъ избавлять ее отъ хищника, за то, по окончаніи его операціи, я ловилъ самого паука и безжалостно начиналъ обрывать у него одну за другой ножки... и когда уже ни одной не оставалось, я безъ пощады давилъ его. "Какіе, однако, эти пауки смѣшные: самъ круглый, словно шаръ, а ноги такія длинныя да тонкія!.." думалъ я. И начиналъ припоминать, нѣтъ ли кого похожаго на паука?.. И вотъ являлся передо мной Семенъ... "Семенъ паукъ, паукъ!" твердилъ я, заливаясь звонкимъ, свѣжимъ дѣтскимъ смѣхомъ. Но вдругъ, въ мой умъ западало сомнѣніе: не оскорбилъ ли я, не обидѣлъ ли этимъ названіемъ Семена?.. Гляжу я на него: сонное лицо освѣтилось самою добродушною улыбкой...

-- Вотъ оно что!.. Оно пожалуй что и такъ!.. Ужь коли вы сказали, что я на паука похожъ, такъ оно такъ и есть! смѣясь говоритъ Семенъ.

Любилъ я смотрѣть, какъ нашъ толстый котъ, Васька, сизодымчатаго цвѣта,-- чудесный котъ!-- поймавъ мышь, таскалъ ее въ зубахъ и забавлялся мученіями жертвы: отпуститъ на минуту Васька маленькаго звѣрка, а потомъ, только-что тотъ думаетъ какъ бы улизнуть, Васька опять его сцапаетъ... Давно уже прошли эти годы, но память о нихъ еще доселѣ живетъ въ моей душѣ.

Проходило лѣто: сѣрыя тучи облегали небо; безустанно лился мелкій, какъ сквозь сито, дождь; порывисто шумитъ вѣтеръ въ обнаженныхъ отъ листьевъ деревьяхъ; передъ, окнами разстилаются однообразныя, лишенныя растительности, поля... Скучно!.. Ни въ садъ нельзя выйдти, ни побѣгать по двору; говорятъ, простудишься! Съ завистью вижу я, какъ Васька и Ѳомка и другіе ребятишки, поднявъ рубашонки, бѣгаютъ по деревнѣ, разбрызгивая во всѣ стороны липкую грязь. Смотрю я въ окно: вонъ, Васька бѣжитъ въ припрыжку, неистово загибая на бокъ голову... на дорогѣ лужа, хотѣлъ было онъ перемахнуть черезъ нее, да и попалъ въ самую середину; жидкая грязь обдала его съ ногъ до головы, а онъ ничего: встряхнулъ головой и пустился дальше... Но занимаетъ меня вопросъ: перескочилъ ли бы я черезъ эту луясу?.. Заливаюсь я звонкимъ хохотомъ и зову няню посмотрѣть, какъ чубурахнулась толстая баба, шедшая съ ведрами, и копается въ грязи, какъ будто раздумывая, какъ бы половчѣе встать, и няня хохочетъ.

-- Ишь ее угораздило!.. съ участіемъ произноситъ она.

Иною картиной замѣняется эта, лишенная яркихъ красокъ и блеска, бѣдная, невзрачная картина; но и въ той все такъ же бѣдно и однообразно: замерзшія лужи, поля и деревья покрытыя бѣлымъ пушистымъ снѣгомъ, тѣ же Васька и Филька скачутъ въ припрыжку, тѣ же избы печально смотрятъ на Божій міръ... Сколько ни сиди у окна, никого не увидишь. Развѣ изрѣдка вывезетъ со двора мужикъ старыя дровни и примется чинить, или протащится возъ съ сѣномъ, а больше ничего не увидишь. А тамъ, смотришь, оттепель придетъ, и снова грязь и лужи... И долго, долго тянется это скучное время. Осенью и въ началѣ зимы, я или у матери сижу да читаю, или, когда наступитъ вечеръ,-- а ужь извѣстно, какіе эти вечера темные да длинные,-- въ дѣтской слушаю разказы няни о славныхъ и могучихъ богатыряхъ.

Тускло мерцаетъ свѣчка, и такъ же тускло горитъ передъ образами лампада, и няня, съ своимъ нескончаемымъ чулкомъ, сидитъ на лежанкѣ, гдѣ на старинныхъ изразцахъ нарисованы лошади фіолетоваго и желтаго цвѣта, съ неимовѣрно-чудовищными всадниками, и я приснастился тутъ же... И разказываетъ няня, что вотъ идетъ теперь по селамъ и деревнямъ медвѣдь

И скрипитъ нога,