Нога липовая...
Или о томъ, какъ Змѣй-Горыничъ похитилъ прекрасную царевну въ свой заколдованный замокъ, окруженный темнымъ, непроходимымъ боромъ, черезъ который ни звѣрь не прорыскивалъ, ни птица не пролетывала... Или о томъ, какъ норка-звѣрь посрединѣ синяго моря на камни лежитъ, и отъ храпа того норки-звѣря волна на семь верстъ бьетъ... Разказывала она и про Илью Муромца, и про Добрыню Никитича... И съ невольнымъ страхомъ прижимался я къ колѣнамъ няни, пытливо глядя на нее... Мѣрно и плавно разказываетъ она своимъ дребезжащимъ голосомъ о сказочныхъ дивахъ, и я увѣряю ее, что ничего не страшно мнѣ, и упрашиваю еще разказать... И будто въ очью совершаются передо мною тѣ страшные и чудные подвиги, которыми полны эти разказы.
Богъ знаетъ, какая таинственная сила заключена въ этихъ разказахъ: слышанные въ дѣтскіе годы, они навсегда сохранились въ моей памяти. И все слышится мнѣ дребезжащій голосъ няни... Какою прелестью вѣетъ отъ нихъ, какою вѣрою, чистою и безкорыстною!.. Можетъ-быть въ этой-то вѣрѣ и заключена ихъ обаятельная прелесть и сила. Нѣтъ, никогда въ зрѣлые годы не испытывалъ я такого наслажденія, какъ во дни дѣтства, слушая эти разказы!.. И вѣчно буду помнить, какъ идетъ медвѣдь:
И скрипитъ нога,
Нога липовая...
Не забуду я ни Алешу Поповича, ни Бову Королевича, какъ не забуду и того свѣтлаго образа, который одинъ сіяетъ передо мною во всемъ блескѣ и великолѣпіи, который одинъ не загрязнился отъ соприкосновенія съ тиной нашей повседневной жизни!..
Такъ развивался я посреди совершенно различныхъ элементовъ: съ одной стороны разказы няни о разныхъ сказочныхъ дивахъ нашей старины, осеннею ночью въ дѣтской,-- высокой мрачной комнатѣ,-- направляли мой умъ къ чудесному; а тутъ Семенъ говоритъ, что ничему этому вѣрить не стоитъ, что все это вздоръ, что ни жаръ-птицъ, ни вѣдьмъ никакихъ нѣтъ ужь теперь, а если и водятся еще, такъ на Лысой горѣ, а гора эта за тридевять земель въ тридесятомъ царствѣ, да врядъ ли и тамъ есть!.. И совѣтуетъ онъ мнѣ лучше въ оврагъ сходить, или на травлю кота съ мышенкомъ посмотрѣть -- это ужь совсѣмъ реальное направленіе,-- ничего тутъ нѣтъ мечтательнаго,-- такого, чтобы удивляло умъ, смущало его странными, причудливыми созданіями народной фантазіи, что заставляло бы трепетать отъ ужаса; если и были въ этомъ мірѣ идеалы,-- такъ идеалы видимые: Залетки да Урывай... Природа съ своими радушными, широкими объятіями, съ своими красотами и дивами могуче дѣйствовала на дѣтское воображеніе!.. Нѣжная любовь матери, ея ласки, ея кроткая улыбка, и мрачный, сверкающій взглядъ отца, его отрывистый голосъ... слабая муха и хитрый паукъ... бабочка съ радужными крыльями и гадкій червякъ... все это мѣшалось въ дѣтскомъ умѣ...
Снова оглядываюсь назадъ, снова переношусь мыслію въ то давно минувшее, но вѣчно дорогое и памятное мнѣ время, и безконечною вереницею проходятъ предо мною лица, призраки милыхъ дѣтскихъ лѣтъ...
Именины отца. Гостей собирается несмѣтная сила. Прежде всѣхъ является Самсонъ Самсоновичъ Залетаевъ, высокій, черномазый господинъ, весь обросшій волосами, изъ которыхъ виднѣется только кончикъ носа, сизо-пурпурнаго цвѣта, сіяющій какъ только что вычищенный красной мѣди самоваръ, въ венгеркѣ, хитро-выложенной шнурами, въ неизмѣримо широкихъ шароварахъ и съ громоподобнымъ голосомъ: господинъ изъ породы дантистовъ...
-- Бонжуръ! гремитъ Залетаевъ, входя въ комнату:-- отъ души поздравляю васъ, Петръ Петровичъ, отъ души, продолжаетъ гремѣть онъ, шаркнувъ и поднявъ правую ногу на воздухъ, какъ будто собираясь сдѣлать антрша.-- Мадамъ, шарме!.. Съ дорогимъ именинникомъ!.. Пермете! говоритъ этотъ гигантъ, подходя къ моей матери и цѣлуя у нея руку, причемъ его бакены, въ видѣ половыхъ щетокъ, удостоиваются отъ матери поцѣлуя.-- А! мусье Александринъ, остритъ онъ при видѣ меня, заливаясь хохотомъ, похожимъ на то, какъ будто бьютъ палками по пустой бочкѣ:-- дозвольте облобызать васъ!