-- Что же вы такъ просто поздравляете?.. улыбаясь говоритъ отецъ.
-- А, вы правы! Не мѣшаетъ и даже очень не мѣшаетъ съ дороги, тоже улыбаясь, произноситъ гость и отправляется къ столу, гдѣ приготовлена закуска.-- Это что?.. А! дрянь-мадера... Ну, это не по нашей части!.. мимо!.. Силь-ву-пле -- другое дѣло!.. Русскій человѣкъ, признаюсь, никакихъ деликатесовъ не уважаю!..-- И залпомъ выпиваетъ одну за другою двѣ рюмки водки, набивая ротъ всякою всячиной.-- Встрѣтилъ на дорогѣ Корнина:-- къ вамъ ѣдетъ... Трясется на своихъ клячахъ, обогналъ!.. Ну, батюшка, видѣлъ вашу хваленую Діанку. Собака хорошая, слова нѣтъ... но... принимая таинственный видъ и прикладывая палецъ къ носу, продолжаетъ онъ:-- я вамъ говорю, противъ моего Залета, не прогнѣвайтесь, слаба будетъ и даже очень слаба!.. Мой борзой кобель, Залетка, это такой звѣрь, что просто мое почтеніе... Экскюзе мадамъ!.. относится онъ къ матери, и снова начинаетъ описывать совершенства своего борзаго кобеля.
Повѣствованіе прерывается пріѣздомъ новаго лица. Въ гостиную входитъ небольшаго роста старичокъ, во фракѣ допотопнаго происхожденія, цвѣта варенаго шоколата, въ узенькихъ брюкахъ со штрипками, въ бѣломъ длинномъ жилетѣ и столь же бѣломъ туго-завязанномъ галстукѣ, изъ-за котораго вылѣзаютъ необыкновенной величины полисоны; небольшая голова его, формою похожая на опрокинутый кверху дномъ горшокъ, украшена парикомъ съ длинными кудрями, въ родѣ жидовскихъ пейсиковъ; въ противоположность Залетаеву, лицо этого господина, изрѣзанное морщинами, совершенно лишено растительности, даже бровей, и тѣхъ нѣтъ; желтое, какъ будто только что облитое вохрой, лицо его не имѣетъ ничего особенно замѣчательнаго; маленькіе сѣрые глаза плаксиво смотрятъ изъ-подъ красныхъ вѣкъ, лишенныхъ рѣсницъ, и постоянно сохраняютъ маслянисто-паточное выраженіе...
-- Петръ Петровичъ, Катерина Ивановна, примите искреннее поздравленіе растроганнаго сердца!.. протяжно и не безъ драматизма говоритъ онъ, протягивая отцу обѣ свои руки, такимъ образомъ, какъ будто собираясь умываться и наклоняя на бокъ голову, при чемъ глаза его наполняются слезами.-- Не въ моихъ правилахъ говорить кому-либо лесть, но повѣрьте, что день этотъ я считаю счастливѣйшимъ днемъ моей, прежде, увы!-- бурной, а теперь тихой семейной жизни!.. Да будетъ этотъ день днемъ веселія и радости.. Употребляю это выраженіе, потому что считаю совершенно приличнымъ употребить именно это, а не другое какое-либо выраженіе!..-- Тутъ ораторъ кинулъ взглядъ на Залетаева, который преспокойно уписывалъ кулебяку.-- Я спѣшилъ, Петръ Петровичъ, спѣшилъ, чтобы излить фіалъ любви, спѣшилъ узрѣть, такъ-сказать, нашего амфитріона... сердце рвалось... и наконецъ я здѣсь,-- привѣтствую драгоцѣннаго именинника!.. Позвольте вручить вамъ слабый знакъ признательности моихъ сиротъ, говоритъ онъ, вынимая изъ кармана свертокъ:-- старшая дочь моя, влекомая къ вамъ, надѣюсь раздѣляемою, симпатіей,-- вышила эти ничтожныя туфли; конечно онѣ не соотвѣтствуютъ значенію именинника; но, какъ говоритъ пословица, намъ не дорогъ твой подарокъ, дорога твоя любовь!.. Позвольте по русскому обычаю!..
-- Очень благодаренъ, очень благодаренъ! говоритъ отецъ, освобождаясь отъ объятій.-- Мнѣ, право, совѣстно....
-- О, Петръ Петровичъ! прерываетъ маленькій старичокъ укоризненно глядя на отца.-- Моя дочь слишкомъ счастлива, что могла чѣмъ-нибудь изъявить вамъ свое глубокое уваженіе, и то чувство, которое она постоянно носитъ въ груди,-- скажу прямо: чувство благодарности за тѣ благодѣянія, которыя сыплются изъ щедрой руки вашей на престарѣлаго отца семейства, какъ изъ рога изобилія сыплются цвѣты!.. О, вы повѣрите, я знаю, когда я скажу, что мы всѣ, я хочу сказать, все наше семейство, носитъ въ груди это чувство!.. Конечно, найдутся люди, тутъ онъ снова бросилъ взглядъ на Залетаева, продолжавшаго распоряжаться закуской,-- которые станутъ перетолковывать чувства мои и всего моего семейства въ совершенно иную сторону, но умоляю васъ, Петръ Петровичъ, не вѣрьте этимъ людямъ, въ нихъ говоритъ злоба! Не разрушайте сладкихъ надеждъ, бренныхъ остатковъ сокрушеннаго сердца!-- При этихъ словахъ ораторъ совершенно умилялся, и такъ начиналъ трясти руку моего отца, что можно было думать, не хочетъ ли онъ ее вывихнуть.-- Катерина Ивановна! продолжалъ онъ, обращаясь къ матери.-- Позвольте надѣяться, что здоровье ваше находится именно въ такомъ положеніи, въ какомъ мы всегда желаемъ, чтобъ оно находилось?
-- Благодарю васъ, Иванъ Семеновичъ; я здорова, улыбаясь говоритъ мать.
-- Но къ чему спрашивалъ я,-- къ чему?.. Развѣ не видать по лицу вашему, по которому, говоря поитическимъ языкомъ, разсыпаны розы и лиліи, развѣ не видать, что здоровье ваше въ удовлетворительномъ состояніи?.. О! я благодарю Бога...
-- А вы еще не продали клячъ-то своихъ. Ну, ужь нечего сказать лошади!.. быстро прерываетъ оратора Залетаевъ, окончивъ расправу съ закуской.
-- Не продалъ, Самсонъ Самсоновичъ; нѣтъ, я не продалъ то что вы называете клячами, и никогда не продамъ... Вы можете обижать меня, да, вы можете; вы обладаете всѣми средствами, чтобъ обидѣть другаго... Я маленькій человѣкъ, я, можно сказать, червякъ ползущій, не я могу тоже чувствовать. Вамъ угодно моимъ лошадямъ дать названіе клячи -- давайте!.. Я ничего не отвѣчу, но я не продамъ ихъ, не смотря на то, что вы называете ихъ клячами, патетично произноситъ Иванъ Семеновичъ.