-- Чортъ знаетъ что за человѣкъ! восклицаетъ весьма энергично Залетаевъ.
-- О, вы можете называть меня чертомъ!.. Вы можете даже хуже назвать меня, я все снесу, поетъ Иванъ Семеновичъ, а глаза его мещутъ пламя.
-- Почему, Иванъ Семеновичъ, вы не привезли ни одной изъ вашихъ дочерей? спрашиваетъ мать, не давая разразиться бури. Съ Иваномъ Семеновичемъ мгновенно совершается перемѣна: глаза дѣлаются снова масляными, и все лицо принимаетъ умилительное выраженіе.
-- Мои дочери!.. начинаетъ онъ снова.-- Отчего не привезъ я ихъ? О, Катерина Ивановна! потому я не привезъ ихъ, что онѣ совершенно погружены въ заботы о хозяйствѣ. Онѣ, такъ же какъ и я, понимаютъ ту разницу, которая существуетъ между нами; онѣ съ малолѣтства привыкли къ смиренію; я всегда внушалъ имъ, что имъ не чѣмъ гордиться; я готовилъ ихъ не для шумной жизни, въ которой больше мишуры нежели истиннаго золота; я говорилъ имъ, что ихъ удѣлъ -- темная, семейная жизнь съ старикомъ-отцомъ, и надѣюсь, что онѣ усвоили себѣ правила, которымъ неуклонно слѣдовалъ я самъ; да, я надѣюсь; ибо теперь все заключается для нихъ въ семействѣ, въ заботахъ о хозяйствѣ, и ничего внѣ этихъ заботъ. О! Катерина Ивановна, мои дочери -- это ангелы... И вѣрьте, что во мнѣ говоритъ не одно только родственное чувство -- нѣтъ! положа руку на сердцѣ, отвѣчаю -- нѣтъ!.. Я говорю безпристрастно. Есть клеветники (грозный взоръ устремляется на Залетаева), и я знаю нѣкоторыхъ... Есть люди, говорю я, которые не посовѣстятся оклеветать самое лучшее чувстзо, но... мы не обращаемъ на нихъ вниманія. Милый малютка!.. обращаясь ко мне, произноситъ онъ, совершенно умиляясь: -- милый малютка, и ты расцвѣтешь когда-нибудь, и ты поплывешь въ утлой ладьѣ по бурному житейскому морю... Но помни, что говоритъ тебѣ старикъ, пловецъ, уже испытавшій бури: страшись довѣряться коварной пучинѣ! Она обманчива!..-- И слѣдомъ за этою рѣчью слезы отираются клѣтчатымъ шелковымъ платкомъ.
Потомъ является неразлучная чета супруговъ, представляющихъ собою не болѣе не менѣе какъ Филимона и Бавкиду съ идіотомъ сыномъ. Бавкиду изображаетъ Анна Васильевна, дама необыкновенно тучная и мрачная, въ огненномъ платьѣ и чепцѣ съ райскими птицами, представляющими обширное поле для моей наблюдательности. Филимонъ же, какъ будто на смѣхъ, вышелъ такой худенькій и маленькій, на коротенькихъ ножкахъ, какими рисуются на суздальскихъ картинахъ Французы и Нѣмцы, въ противоположность русскому здоровому мужику. По всему замѣтно, что Бавкида имѣетъ неограниченную власть надъ своимъ Филимономъ, Филимонъ даже и ходитъ такъ, какъ будто сзади кто держитъ его. Голосъ у Анны Васильевны зычный, имѣющій нѣкоторое сходство съ звуками низкихъ нотъ волторны; сужденія ея всегда тверды и ясны, и выражаетъ она ихъ столь рѣшительно, что никакого возраженія нельзя сдѣлать. У Николая Марковича должно быть нѣтъ своихъ убѣжденій, а потому онъ довольствуется повтореніемъ словъ своей супруги; если же иногда покусится высказать собственное убѣжденіе, то его какъ молнія поражаетъ взглядъ Анны Васильевны.
Впереди шествуетъ она, твердо ступая по полу, какъ будто желая удостовѣриться -- долговѣченъ ли онъ; идетъ она прямо, никуда не оборачиваясь, и, кажется, встрѣться на ея пути стѣна -- не устояла бы; сзади, держась за платье маменьки, какъ агнецъ, влекомый на закланіе, едва переступаетъ Васенька, малый лѣтъ восьмнадцати; шествіе замыкаетъ супругъ, боязливо и безпокойно озираясь по сторонамъ.
-- Ну, батюшки, измучилась! трубитъ Анна Васильевна.-- Жара-то какая! ухъ!..
-- Весьма жарко, повторяетъ Николай Марковичъ.
-- Съ ангеломъ!.. А васъ, Катерина Ивановна, съ дорогимъ именинникомъ! продолжаетъ трубить величественная дама, и какъ эхо отдается тонкая фистула Николая Марковича:
-- Съ ангеломъ и съ дорогимъ имянинникомъ честь имѣю...