И вотъ я одинъ среди этого пустаго, неласковаго и сумрачнаго дома. Сначала мнѣ было страшно: въ тишинѣ ночи каждый звукъ, каждый шорохъ производилъ на меня болѣзненное впечатлѣніе, но потомъ я привыкъ. Свѣчка тускло мерцала; я сидѣлъ одинъ въ спальнѣ моей матери и оглядывался кругомъ: вотъ широкая кровать съ полинялыми занавѣсками, вотъ высокій старинный коммодъ чернаго дерева съ рѣзьбою, а надъ нимъ зеркало въ золоченой рамѣ; вотъ у окна, выходящаго въ садъ, кресло съ дубовою рѣзною спинкой, на которомъ обыкновенно сидѣла моя мать, а около кресла скамейка, на которую я всегда клалъ памятную мнѣ книгу съ картинами. Ничего не измѣнилось, все попрежнему, все на своемъ мѣстѣ, какъ было много лѣтъ тому назадъ... только я измѣнился! Я сѣлъ на кресло и растворилъ окно: въ комнату ворвался цѣлый океанъ запаха! Ночь была тихая: ни одинъ листъ не колыхался на темныхъ-темныхъ деревьяхъ, между которыхъ, казалось мнѣ, рѣютъ сказочные сіяющіе призраки, всѣ въ блескѣ и свѣтѣ... Закрылъ глаза и вижу: стоитъ передо мною мать съ нѣжною, кроткою улыбкой, съ ласковымъ голосомъ и тихою поступью... Вижу, что будто, какъ прежде, она наклоняется ко мнѣ и шепчетъ: "спи, мой маленькій мальчикъ! Да будетъ надъ тобой благословеніе Божіе!." И креститъ меня и цѣлуетъ...
Долго сижу я у окна и переживаю снова мое свѣтлое дѣтство!..
Весенній день; открытое окно, въ которое врываются вѣтки сирени, всѣ въ цвѣту; мать сидитъ у окна, а напротивъ стоитъ отецъ, высокій, красивый мущина, съ густыми черными волосами и широкимъ бѣлымъ лбомъ; изъ-подъ прямыхъ, почти сросшихся бровей, сурово глядятъ его блестящіе глаза. Припоминается мнѣ та дрожь, тотъ невольный страхъ, который я всегда чувствовалъ отъ этого взгляда, хотя я не могъ объяснить себѣ ни этого страха, ни этой дрожи. Отецъ всегда ласково обращался со мною, и рѣдко срывалось съ его губъ рѣзкое, суровое слово; но когда срывалось оно, я тотчасъ начиналъ почему-то плакать и жался къ матери, и вздрагивалъ, и пугливо во всѣ глаза смотрѣлъ на отца.
"О чемъ онъ реветъ?" угрюмо спрашиваетъ отецъ, а мать ничего не отвѣчаетъ, только укоризненно смотритъ на него своими кроткими большими глазами. И думаю я, почему, при всемъ желаніи, не могу я такъ же приласкаться къ отцу, какъ ласкаюсь къ матери? Зачѣмъ у него такіе яркіе, черные глаза и такія густыя брови, отъ которыхъ холодъ пробѣгаетъ по моему тѣлу? И кажется мнѣ, что я люблю его меньше матери. Съ ней мнѣ весело: она такъ ласково смотритъ на меня, такъ охотно отвѣчаетъ на всѣ мои разспросы, такъ сочувствуетъ моимъ дѣтскимъ горестямъ! Взлѣзу я къ ней на колѣни, обовью ея шею дѣтскою рукой и крѣпко поцѣлую, или начну путать ея волосы, и она ничего, тоже цѣлуетъ меня и улыбается... А сама еще сядетъ рядомъ со мной на коврѣ и начнетъ объяснять картинки, нарисованныя въ моей книгѣ, или изъ картъ домики вмѣстѣ со мной строитъ, и такъ весело намъ, и оба мы хохочемъ!.. Войдетъ отецъ, и мы тотчасъ же присмирѣемъ... Разъ, помню, попросилъ я его сдѣлать мнѣ домъ карточный, думая тѣмъ польстить ему, а онъ отрывисто отвѣтилъ:
-- Есть мнѣ когда глупостями съ тобой заниматься. Ступай къ нянькѣ! Надоѣлъ!
И съ печалью въ сердцѣ пошелъ я отъ него, думая: "должно-быть правду говорятъ, что папаша строгъ; мама никогда не говоритъ со мной такъ сердито." И никогда не просилъ я его ни дома изъ картъ выстроить, ни разказать какія картинки нарисованы въ моей книгѣ.
Когда, бывало, утромъ приходилъ я здороваться въ чайную комнату (то была большая комната, окрашенная голубою краской, съ дубовымъ столомъ по срединѣ), нянька подведетъ меня къ отцу, и я робко говорю: "Здравствуйте, папаша!" А онъ протянетъ мнѣ для поцѣлуя руку, и не отвѣтитъ на мое привѣтствіе. Мать сама приходила въ дѣтскую и разспрашивала, какъ спалъ ея маленькій мальчикъ, и что во снѣ видѣлъ. Съ ней я чувствовалъ себя совершенно свободнымъ и не боялся ея; не то чтобъ я чуждался отца, но инстинктивно, дѣтскимъ, не развитымъ, но неподкупнымъ чувствомъ понималъ, что матери дороги мои ласки, а отцу все равно; къ нему меня привязывалъ долгъ, а къ матери горячая любовь. Дѣтское чувство вѣрно и безошибочно, потому что оно просто; ребенокъ живѣе взрослаго человѣка чувствуетъ ласки; его не обманетъ ложное участіе; во взглядѣ, въ выраженіи голоса подмѣчаетъ онъ такія тонкія черты, которыя остались бы не замѣчены развитымъ человѣкомъ.
-- Отчего ты не ласкаешься къ отцу? спрашивала меня мать.-- Ты его этимъ сердишь.
-- Я боюсь его! твердилъ я. И мать съ грустью смотрѣла на меня и о чемъ-то вздыхала.
-- Сашка, поди ко мнѣ! говоритъ отецъ.-- Что ты такимъ бирюкомъ смотришь? Не съѣмъ.