В отчаянии диким зверем кидался Ивон по своему замку, богохульствовал, кричал, бился головой о стены, но было поздно.
Ещё мрачнее стал Ивон после смерти своей жены. Крепко-накрепко заперся он в своём замке и жил в полном уединении, почти никуда не выезжая и никого к себе не принимая. Всё своё время проводил он с маленькой дочкой, -- второю Клотильдой.
Опасаясь, как бы кто-нибудь не восстановил её против него, рассказав ей о судьбе её матери и обо всех совершённых им ужасах и жестокостях, он охранял её, как коршун стережёт свою добычу, и всем, жившим в доме, было строжайше запрещено заговаривать с нею во время его отсутствия.
Так девочка росла одна-одинёшенька, бледная и грустная, и как ни трудно было ей узнать историю своей матери, но, видно, и у немых стен являются иногда уста, и вторая Клотильда подобно покойной никогда не могла смотреть на Кровавого барона без ужаса и отвращения.
Долго ждал Ивон ласки от своей дочери, наконец, начал терять терпение. Он не мог не любить её всеми силами своей души, и в то же время как будто начинал и ненавидеть её и постоянно искал случая чем-нибудь досадить ей и как-нибудь выместить на ней свою душевную муку и тоску. Но Клотильда была так ко всему равнодушна и холодна, что все усилия его, казалось, разбивались о её холодность.
Время шло, и вторая Клотильда выросла такою красавицей, что, несмотря на весь ужас, внушаемый соседям Кровавым бароном, в замок начинали наведываться женихи. Ревниво следил за своею дочерью Ивон, -- хотелось ему выдать её хорошо замуж, и в то же время он приходил в ярость при мысли, что кто-нибудь другой мог получить то, чего не мог добиться от неё отец, -- её привязанности. Но как пристально ни следил он за нею, Клотильда по-прежнему оставалась неизменно равнодушна и холодна.
-- Знаешь ли Клотильда, что граф Руанский присылал к тебе сватов?
-- Что же, батюшка, вы ведь ответили уже, как нашли нужным.
-- Да, я отказал им.
-- Вот и прекрасно.