Съ этого дня лицо Евгенiи заблистало новою красотою. Какая-то строгая торжественность сообщилась всемъ чертамъ ея, и, проникнутая любовiю, душа светилась въ очахъ.
На-другой-день по отъезде Шарля, Евгенiя, возвращаясь отъ обедни, зашла въ книжную лавку и купила путевую карту. Она повесила ее въ своей комнате, возле зеркала, и каждый день отмечала мысленно по ней путь своего дорогаго Шарля; каждый день мечтала она о немъ, встречалась съ нимъ за далекими морями, носилась съ нимъ на одномъ корабле по бурному океану, говорила съ нимъ, спрашивала его: счастливъ-ли ты, думаешь-ли ты обо мне, шлешь-ли мне приветъ съ каждымъ облачкомъ, бегущимъ въ родимую сторону? По утрамъ она долго одна просиживала въ саду, подъ старымъ орешникомъ, на той самой старой, источенной червями лавке, где они некогда говорили другъ съ другомъ, мечтали, шутили, гадали о будущемъ. И теперь она мечтала о будущемъ, и грустно глядела на небо, на старую стену, на окно въ комнате, прежде занимаемой Шарлемъ.
Это была страдальческая, уединенная любовь, скрытая глубоко въ сердце, сросшаяся съ сердцемъ, съ мыслями, съ жизнiю Евгенiи; любовь сделалась для нея вещественнымъ началомъ, силою жизненною.
По вечерамъ, когда все, кто назывались друзьями стараго Гранде, собирались въ ихъ темной зале, за карточнымъ столикомъ, Евгенiя была, какъ и всегда, весела, разговорчива; по-утрамъ она по целымъ часамъ только и говорила, что о Шарле, съ своею матерью и Нанетою. Нанета поняла, что была въ-силахъ, не изменивъ впрочемъ старому господину своему, облегчить страданiя Евгенiи, перемолвивъ съ ней слово о Шарле, и польстивъ отдаленной надеждой.
Такъ прошли два месяца, и жизнь трехъ женщинъ, прежде скучная и единообразная, какъ-то оживилась занимательностiю ихъ тайны, ихъ дружескихъ секретовъ. Все въ этихъ скучныхъ, мрачныхъ комнатахъ, все еще живо напоминало имъ Шарля, какъ-будто онъ и не оставлялъ ихъ. Утромъ и вечеромъ Евгенiя открывала заветный ящичекъ и по целымъ часамъ смотрела на изображенiя Шарля и родителей его. Разъ, въ одно воскресенье, мать застала ее, въ сладкомъ упоенiи воспоминанiй, надъ образомъ ея суженаго; тогда-то открыто было все госпоже Гранде, обеты Шарля и Евгенiи, и разменъ залоговъ.
-- Какъ, ты отдала ему все свое золото! вскричала испуганная старушка. А что скажетъ твой отецъ, когда, въ новый-годъ, по-обыкновенiю, онъ захочетъ посмотреть на твои червонцы?
Евгенiя окаменела отъ ужаса. Две бедняжки не смели взглянуть другъ на друга целое утро. И до-того дошло ихъ смущенiе, что оне прослушали благовестъ къ ранней обедне, и пошли только къ поздней.
Черезъ три дня наступало 1-е января 1820; черезъ три дня въ этомъ доме начнется страшная драма, драма мещанская, безъ крови, безъ кинжала и яда, но страшнее всехъ кровавыхъ эпизодовъ изъ драматической исторiи знаменитой фамилiи Атридовъ.
-- Что съ нами будетъ? говорила г-жа Гранде, и -- работа выпадала изъ рукъ ея.
Происшествiя, въ два месяца скопившiяся надъ этой семьею, до такой степени изменили весь образъ жизни, а вместе съ темъ и привычки доброй старушки, что шерстяныя зимнiя рукава ея еще не были окончены. Это, по-видимому, ничтожное обстоятельство было причиною огромнаго несчастiя въ семействе. Старушка простудилась и занемогла серьёзно во-время страшной катастрофы, страшнаго гнева скупаго скряги старика Гранде.