-- Да, сударь! она готова, уверяю васъ, сказала несчастная мать.
-- Непременно, непременно, закричала Нанета: хоть разъ въ жизни уступите, сударь.
Гранде смотрелъ то на дочь, то на свою добычу; борьба продолжалась; госпожа Гранде упала въ обморокъ.
-- Ахъ, Боже мой! Боже мой! посмотрите-ка, сударь; барыня, добрая барыня умираетъ! закричала Нанета.
Гранде вскочилъ, какъ сумасшедшiй, и бросилъ медальйонъ на постель умирающей.
-- Возьми, возьми, на, вотъ возьми его, Евгенiя; не будемъ ссориться за пустяки, за дрянь! А ты, Нанета, беги къ господину Бержерену. Ну, ну, мамаша, полно, говорилъ старикъ, дрожа отъ страха: мы пошутили... вздоръ; вотъ мы и помирились; ведь мы помирились, дочка! Теперь конченъ постъ, -- кушай себе все, что угодно. А! она очнулась, мама, мамаша-мам-мамаша! ну-же ну душечка, посмотри, вотъ я обнимаю Евгенiю, мою дочку, мою милую дочечку; плутовочка любитъ красавчика Шарля; пусть любитъ, пусть любитъ; пусть выйдетъ за него за мужъ, я позволяю; я радъ, я доволенъ! Медальйонъ она сбережетъ; она сбережетъ свое сокровище! Ну не умирай-же, живи, живи, мамаша. Къ празднику Спасителя у тебя будетъ такой жертвенникъ, что въ целомъ Сомюре не найдешь подобнаго.
-- Боже мой! Боже мой! Какъ можете вы такъ жестоко шутить съ женою и дочерью?
-- Не буду, не буду, мамаша, подожди, вотъ ты увидишь, сейчасъ увидишь.
Онъ побежалъ въ свою комнату и въ-мигъ воротился съ двумя пригоршнями червонцевъ. Онъ бросилъ ихъ на постель.
-- Здесь сто луидоровъ, сто луидоровъ, мамаша, сто луидоровъ, Евгенiя! Здоровей, веселись, мамаша, купайтесь въ-довольстве, конченъ постъ! Вотъ сто луидоровъ, Евгенiя! ведь ты ужъ ихъ-то не отдашь никому, плутовочка? Никому, плутовочка, дочечка!