То Крюшо и де-Грассенъ, если слышали слова эти, всегда прибавляли съ какою-то таинственностiю:
-- Дальновиднее-же вы насъ! Намъ такъ никогда почти не удавалось свести верныхъ счотовъ.
Заезжiй парижанинъ скажетъ, бывало, слово, другое о Ротшильде или о Лафите, Сомюрцы тотчасъ спросятъ, "также-ли богаты они, какъ, напримеръ, Гранде?" И ежели имъ отвечали насмешливою улыбкою, то они покачивали головами въ знакъ недоверчивости.
Дела и слова старика покрывались золотою крышкою, и если въ частной жизни его и встречалось что-нибудь смешное, странное, то решительно никто не находилъ этого ни смешнымъ, ни страннымъ. Гранде былъ для всехъ образцомъ въ Сомюре, авторитетомъ. Его слова, одежда, ухватки, косой взглядъ, считались законами, решенiями. Изъ каждаго поступка, движенiя его, выводили следствiя, и всегда почти верныя и безошибочныя.
-- Зима будетъ холодная; Гранде наделъ уже теплыя перчатки. Не худо позаботиться о продаже.
Или:
-- Гранде закупаетъ много досокъ. Славное вино будетъ въ этомъ году!
Никогда Гранде не покупалъ ни хлеба, ни мяса. Каждую неделю фермеры приносили ему сколько было нужно овощей, куръ, яицъ, масла и зерноваго хлеба. У него была своя мельница, и мельникъ, не въ-счотъ договора, долженъ былъ въ известное время являться къ нему за зерномъ, смолоть и представить его мукою. Длинная Нанета, единственная служанка въ целомъ доме, довольно-пожилая, сама пекла по субботамъ хлебъ на все семейство. Плодовъ Гранде собиралъ такъ много, что продавалъ ихъ на рынке. Дрова рубились въ его заказникахъ, или употреблялись вместо нихъ старыя, полусгнившiя изгороди, обходившiя кругомъ поля его. Фермеры-же рубили и дрова и, изъ учтивости, сами складывали ихъ въ сараи, за что онъ обыкновенно былъ имъ благодаренъ. Единственныя издержки его были: туалетъ жены и дочери, плата за ихъ два места въ церкви и за просфоры, свечи, жалованье длинной Нанеты, луженiе ея кострюль, издержки судебныя на купчiя, квитанцiи и залоги; наконецъ на поправку его строенiй. У него было 300 арпановъ лесу (недавно купленнаго); надзирали за нимъ сторожа соседей, за что обещалъ онъ имъ дать жалованье. Только после покупки лесу на столе у него стала появляться дичь.
Говорилъ онъ мало. Все прiемы его были весьма-просты и обыкновенны. Изъяснялся онъ коротко, дельно, голосомъ тихимъ. Съ самой революцiи, когда впервые онъ обратилъ на себя вниманiе, чудакъ началъ заикаться, особенно съ нимъ это случалось въ какомъ-нибудь споре, или когда приходилось долго говорить. Но заиканiе, также какъ и многословiе, несвязность речи и недостатокъ въ ней логическаго порядка, были чистымъ притворствомъ, а не недостаткомъ образованiя, какъ полагали некоторые. Мы объяснимъ эту исторiю въ-последствiи. Впрочемъ онъ не затруднялся разговоромъ и съ него довольно было четырехъ фразъ, словно четырехъ алгебрическихъ формулъ, для возможныхъ счотовъ, разсчотовъ и разсужденiй въ его частной и домашней жизни; вотъ оне:
-- Я не знаю.