-- О никогда! никогда! батюшка, батюшка!!!...
-- Но ведь онъ разорилъ тебя, онъ ограбилъ тебя; у тебя нетъ ничего, ни копейки!
-- А что мне до того, что мне до денегъ? Где батюшка, батюшка, батюшка, где мой батюшка!
Плачъ и рыданiя вырывались изъ груди его. Женщины, свидетельницы приведенной нами сцены, тоже плакали; слезы, какъ и смехъ, заразительны. -- Шарль, ничего не понимая и не слушая больше, выбежалъ изъ сада, взбежалъ по лестнице въ свою комнату и, рыдая, бросился на постель, склонивъ голову на подушки.
-- Пусть его плачетъ, пусть первый припадокъ пройдетъ, сказалъ Гранде, входя въ комнаты; Евгенiя съ матерью были уже на своихъ местахъ, и, отерши на-скоро глаза, съ дрожащими руками трудились надъ своей работой.
Тяжело стало сердцу Евгенiи, когда услышала она равнодушныя, сухiя слова отца, говорившаго о самой святой добродетели и обязанности человека; съ этой минуты она невольно стала судить поступки отца въ своемъ сердце. Рыданiя Шарля, хотя и заглушаемыя имъ, раздавались по-всему дому, и стоны его утихли постепенно только къ вечеру.
-- Бедный молодой человекъ, сказала госпожа Гранде.
Несчастное восклицанiе! Старикъ взглянулъ на жену, потомъ на дочь, потомъ на сахарницу; наконецъ, припомнивъ необыкновенный торжественный завтракъ, приготовленный для ихъ несчастнаго родственника, онъ напустился на всехъ.
-- Надеюсь, госпожа Гранде, началъ онъ съ своимъ обыкновеннымъ хладнокровiемъ: я надеюсь, что пора вамъ кончить мотовство и грабежъ моего дома. -- Или вы хотите обсахарить эту куклу на мои денежки?
-- Матушка ни въ чомъ не виновата, прервала Евгенiя: я одна...