-- Честь моя! закричалъ несчастный. (Волосы его стали дыбомъ).
-- А! да, это правда, правда!... дядюшка говорилъ мне, что онъ обанкрутился.
Изъ груди Шарля вырвался пронзительный крикъ; онъ закрылъ лицо руками.
-- Оставьте меня, оставьте, оставьте меня, кузина! Боже, Боже! прости ему! прости самоубiйце; онъ уже и такъ страдалъ довольно!...
Это чистое излiянiе сердца, эта неподдельная грусть, это страшное отчаянiе, не могли не найдти себе отголоска въ добрыхъ и простыхъ сердцахъ Евгенiи и ея матери; оне поняли, что онъ желалъ быть одинъ, что нужно оставить его.
Возвратясь въ залу, оне сели молча на места свои, и работали съ-часъ, не прерывая молчанiя. Беглый взглядъ Евгенiи успелъ заметить въ комнате Шарля все роскошное хозяйство бывшаго денди, все мелочи его туалета, ножички, бритвы, и все, все обделанное, оправленное въ золото. Этотъ проблескъ роскоши, эти следы недавняго, веселаго времени, делали Шарля еще интереснее въ воображенiи ея; можетъ-быть, здесь действовало обыкновенное влiянiе противуположностей. Никогда еще для обеихъ обитательницъ этого тихаго, грустнаго жилища, не было зрелища более ужаснаго, более драматическаго, более поразительнаго среди ихъ безмятежнаго одиночества.
-- Маменька! будемъ мы носить трауръ по дядюшке?
-- Отецъ твой решитъ это, отвечала г-жа Гранде.
И опять молчанiе. Евгенiя работала, не обращая вниманiя на работу, какъ-то машинально. Наблюдатель угадалъ-бы глубокую заботу въ ея сердце. Первымъ желанiемъ этой прекрасной девушки было разделить трауръ своего кузена.
Около четырехъ часовъ раздался сильный ударъ молотка въ двери. Сердце забилось у госпожи Гранде.