-- Что это съ твоимъ отцомъ? сказала она.
Весело вошолъ бочаръ. Онъ снялъ перчатки, бросилъ ихъ; потомъ потеръ свои руки, такъ что едва-едва не содралъ съ нихъ всей кожи; потомъ началъ ходить взадъ и впередъ, посматривать на часы... Наконецъ секретъ таки вырвался у него.
-- Жена, сказалъ онъ не заикаясь: я надулъ ихъ всехъ. Вино наше продано. Голландцы уезжали сегодня утромъ; я пошолъ гулять около ихъ трактира, какъ ни въ чомъ не бывало. Тотъ, что ты знаешь, подошолъ ко мне. Все виноградчики прижались, спрятали вино, не продаютъ; хотятъ подождать. Мне и дела нетъ; я не мешаю. Голландецъ былъ въ отчаянiи; я все вижу! Мы торгуемся, сходимся; по сту экю за бочонокъ, половину на чистыя. Заплатили золотомъ, а на остальное написали билеты; вотъ тебе шесть луидоровъ жена! Черезъ три месяца цены понизятся.
Последнее было произнесено тихо, но съ такою глубокою, злою иронiей, что еслибы Сомюрцы, собравшiеся въ это время на площади, и толковавшiе о сделке старика Гранде, услышали-бы слова его, то задрожали-бы отъ ужаса. Паническiй страхъ понизилъ бы цены на пятьдесятъ процентовъ.
-- У васъ 1000 бочекъ вина этотъ годъ, батюшка?
-- Да, дочечка! (Словцо, означавшее высшiй порывъ восторга господина Гранде).
-- Триста-тысячь франковъ? продолжала Евгенiя.
-- Точно такъ, мадмоазель Гранде.
-- Такъ, стало-быть, вы можете теперь помочь Шарлю, батюшка?
Удивленiе, гневъ, столбнякъ царя Бальтазара, при виде знаменитаго "Mani, Tekel, Pharеs", были ничто въ сравненiи съ тяжолымъ, холоднымъ гневомъ Гранде, который, позабывши о племяннике, вдругъ встретилъ его въ сердце, въ голове, въ разсчотахъ своей дочери.