-- Ба! Наплачется, проголодается. Голодъ изъ лесу волка выживетъ.
Обедъ былъ молчаливъ и скученъ.
-- Другъ мой, сказала госпожа Гранде, когда сняли скатерть: нужно намъ надеть трауръ.
-- Право, вы не знаете наконецъ, что выдумать, куда-бы деньги тратить, госпожа Гранде! Трауръ долженъ быть въ сердце, а не на платье.
-- Но, другъ мой, трауръ по родномъ брате необходимъ, и даже церковь приказываетъ...
-- Ну, такъ управьтесь тамъ на шесть луидоровъ, вотъ что я далъ, а мне дайте кусокъ крепу, съ меня будетъ довольно. Евгенiя молча возвела глаза свои ко небу. Въ первый разъ въ жизни все святыя и благородныя ея верованiя были унижены и поруганы словами стараго скряги.
Хотя наступившiй вечеръ былъ, по-обыкновенiю, похожъ на все вечера, проводимые въ этомъ доме, но при всемъ томъ онъ былъ самый скучный и долгiй. Евгенiя сидела, не отрываясь отъ работы и не дотрогиваясь до ящичка, подареннаго ей накануне. Мать вязала свои шерстяные рукава. Гранде вертелъ пальцами битыхъ четыре часа, погружонный въ свои разсчоты. Результаты разсчотовъ должны были завтра удивить весь Сомюръ съ его округомъ.
Изъ гостей никто не являлся; въ это время весь городъ только и говорилъ, что о штуке, сыгранной утромъ господиномъ Гранде, о банкрутстве его брата и прiезде племянника. Все были у де-Грассеновъ; все собрались поболтать о делахъ, о винограде, о Голландцахъ, и тутъ-то раздавались самыя страшныя выходки противъ стараго бочара, который преспокойно смеялся въ своемъ углу надъ всемъ городомъ. Нанета пряла, и одинъ шумъ колеса въ самопрялке нарушалъ семейное безмолвiе.
-- Мы не теряемъ словъ, нечего сказать, проговорила Нанета, усмехнувшись и выказавъ рядъ огромныхъ, белыхъ зубовъ своихъ.
-- Ничего не нужно терять, отвечалъ Гранде, стряхнувъ съ себя нули, цифры, итоги и разсчоты.