Графъ хранилъ такой безпристрастный видъ, что поваръ ничего не могъ открыть относительно его дѣйствительныхъ политическихъ мнѣній.
-- Оттобони,-- продолжалъ онъ,-- святой человѣкъ, всегда готовъ помочь; всѣ изгнанники любятъ его, потому что и либералъ, ваше сіятельство, можетъ имѣть добродѣтели. О-го, вотъ и журналистъ,-- сказалъ Джардини, указывая на человѣка въ смѣшномъ костюмѣ, который носили прежде поэты, жившіе на чердакахъ: его одежда была потерта, сапоги потрескались, шляпа засалена, ветхій сюртукъ поражалъ своимъ плачевнымъ видомъ.-- Ваше сіятельство, этотъ бѣдный человѣкъ очень талантливъ и неподкупенъ! Онъ ошибается относительно нашего времени и говоритъ всѣмъ правду, а этого никто не выноситъ. Онъ пишетъ отчеты о театрахъ въ двухъ маленькихъ газетахъ, несмотря на то, что достаточно образованъ и могъ бы участвовать въ большихъ журналахъ. Бѣдняга! Другихъ не стоитъ указывать вашему сіятельству, потому что вы угадаете ихъ,-- прибавилъ онъ.
Графъ не слушалъ его болѣе, замѣтивъ жену композитора.
Увидѣвъ Андреа, синьора Маріанна вздрогнула и ея щеки покрылись яркимъ румянцемъ.
-- Вотъ онъ,-- сказалъ Джардини тихимъ голосомъ, сжимая руку графа и показывая на высокаго человѣка.-- Посмотрите, какъ блѣденъ и важенъ этотъ чудакъ! Должно быть, его конекъ скакалъ сегодня не по его желанію.
Вниманіе влюбленнаго Андреа было отвлечено появленіемъ Гамбара, при видѣ котораго всякій истинный артистъ испытывалъ невольное удивленіе. Композитору было около сорока лѣтъ. Несмотря на его широкій облысѣвшій лобъ, изборожденный нѣсколькими параллельными неглубокими морщинами, на впалые виски съ синими жилками, выдѣлявшимися на гладкой кожѣ, на глубокія орбиты, окружавшія его черные глаза съ широкими вѣками и свѣтлыми рѣсницами,-- нижняя часть лица придавала ему совсѣмъ молодой видъ спокойствіемъ линій и мягкостью очертаній. При первомъ взглядѣ наблюдатель убѣждался, что у этого человѣка умъ одерживалъ верхъ надъ страстями и что онъ преждевременно постарѣлъ въ какой-то тяжелой борьбѣ. Андреа бросилъ быстрый взглядъ на Маріанну, которая слѣдила за нимъ. При видѣ этой прелестной итальянской головки съ правильными чертами, чуднымъ цвѣтомъ лица, указывавшими на гармоническое равновѣсіе жизненныхъ силъ въ ея организмѣ, онъ понялъ, какая пропасть раздѣляла эти два существа, соединенныя случаемъ. Обрадованный несходствомъ супруговъ, какъ счастливымъ предсказаніемъ, онъ не думалъ болѣе бороться противъ чувства, которое должно было поставить преграду между нимъ и прекрасной Маріанной. Онъ почувствовалъ уже къ этому человѣку, котораго она была единственнымъ достояніемъ, нѣчто вродѣ жалости и почтенія, угадавъ по кроткому и грустному взгляду Гамбара его полную достоинства нищету. Ожидая встрѣтить одну изъ тѣхъ грубыхъ личностей, которыхъ выставляютъ на сценѣ нѣмецкіе разсказчики и составители либретто, онъ нашелъ человѣка простого, сдержаннаго, безъ всякихъ странностей и не лишеннаго благородства. Не отличаясь роскошью, его костюмъ былъ болѣе приличенъ, чѣмъ позволяла его бѣдность, а бѣлье доказывало, что любящая рука безпрестанно заботилась о его нуждахъ. Андреа поднялъ влажные глаза на Маріанну, которая не покраснѣла: въ ея полуулыбкѣ сквозила, можетъ быть, гордость, внушенная этимъ безмолвнымъ почтеніемъ. Слишкомъ серьезно влюбленный, чтобы не слѣдить за малѣйшимъ проявленіемъ расположенія, графъ счелъ себя любимымъ, видя, что его такъ хорошо поняли. Съ этой минуты онъ старался побѣдить мужа еще болѣе, чѣмъ жену, и обращалъ все свое вниманіе на бѣднаго Гамбара, который ничего не подозрѣвая, глоталъ безъ разбору bocconi (пирожки) синьора Джардини. Графъ началъ банальный разговоръ; но съ первыхъ же словъ онъ понялъ, что этотъ умный человѣкъ, казался въ нѣкоторыхъ случаяхъ слѣпымъ только потому, что былъ слишкомъ проницателенъ во многихъ другихъ отношеніяхъ, Андреа увидѣлъ, что слѣдовало скорѣй узнать его мысли, чѣмъ льстить его фантазіямъ. Голодные гости, умы которыхъ пробуждались при видѣ дурно или хорошо приготовленныхъ кушаній, выказывали самое враждебное отношеніе къ бѣдному Гамбара и ожидали только перемѣны блюда, чтобы дать свободу своимъ шуткамъ. Одинъ эмигрантъ, обнаруживавшій частыми взглядами свои намѣренія относительно Маріанны и надѣявшійся овладѣть сердцемъ итальянки, благодаря насмѣшкамъ надъ ея мужемъ, первый постарался познакомить новоприбывшаго съ нравами столовой.
-- Вотъ уже давно, какъ мы ничего не слышали объ оперѣ, "Магометъ"!-- воскликнулъ онъ, улыбаясь Маріаннѣ,-- Неужели Паоло Гамбара, погруженный въ хозяйственныя заботы и прелести домашняго очага, будетъ пренебрегать своимъ сверхъестественнымъ талантомъ, охладитъ свой геній и дастъ потухнуть воображенію?
Гамбара зналъ всѣхъ гостей и чувствовалъ себя настолько выше ихъ, что не давалъ себѣ болѣе труда отражать подобные нападки; онъ ничего не отвѣтилъ.
-- Нн всѣмъ дано достаточно ума,-- продолжалъ журналистъ,-- чтобы понимать музыкальные плоды усердныхъ трудовъ господина Гамбара, и въ этомъ, конечно, заключается причина, мѣшающая нашему божественному маэстро выступить передъ парижанами.
-- А между тѣмъ,-- сказалъ композиторъ романсовъ, до сихъ поръ открывавшій ротъ только для того, чтобы поглощать все, что подавалось,-- я знаю многихъ талантливыхъ людей, которые придаютъ извѣстное значеніе сужденію парижанъ. Я пользуюсь нѣкоторой репутаціей въ музыкальномъ мірѣ,-- продолжалъ онъ скромно,-- и я обязанъ ею только тому успѣху, который имѣли въ салонахъ мои небольшіе водевильные куплеты и кадрили. Впрочемъ, скоро я разсчитываю, что будетъ исполнена моя обѣдня на смерть Бетховена и надѣюсь, что буду понятъ въ Парижѣ лучше, чѣмъ гдѣ-либо. Не сдѣлаете ли вы мнѣ честь присутствовать тамъ?-- сказалъ онъ, обращаясь къ Андреа.