Спустя нѣсколько минутъ послѣ разговора между французомъ и герцогиней, выказавшей свое тонкое краснорѣчіе, итальянцы вышли одинъ за другимъ и сообщили всѣмъ, что Катанео, считавшаяся: "una donna di gran spirito" (женщиной большого ума), одержала верхъ надъ искуснымъ французскимъ врачемъ въ спорѣ объ Италіи. Эта новость занимала всѣхъ въ тотъ вечеръ. Увидя, что онъ находится въ обществѣ только герцогини и принца, французъ понялъ, что ихъ слѣдовало оставить однихъ и вышелъ. Массимилла простилась съ нимъ однимъ гордымъ наклоненіемъ головы, чѣмъ могла бы возбудить ненависть въ этомъ человѣкѣ, если бы онъ раньше не былъ очарованъ ея разговоромъ и красотой. Къ концу оперы Эмиліо остался наединѣ съ Катанео; онъ взялъ ея руку, и они прослушали тотъ дуэтъ, которымъ оканчивается "Севильскій Цирульникъ".
-- Одна только музыка можетъ выразить любовь,-- сказала герцогиня, взволнованная пѣніемъ счастливыхъ любовниковъ.
Слезы навернулись на глазахъ Эмиліо. Массимилла, прекрасная, какъ Цецилія Рафаэля, пожала ему руку; ихъ колѣни почти касались, а ея губы ждали поцѣлуя. Принцъ видѣлъ, какъ пылали щеки его возлюбленной; вся кровь приливала къ его сердцу; ему казалось, что онъ слушаетъ хоръ небесныхъ голосовъ и въ то же время онъ готовъ было пожертвовать жизнью, чтобы испытать то страстное желаніе, которое наканунѣ возбудила въ немъ презрѣнная Кларина. Наивная Массимилла объяснила его слезы той фразой, которая вырвалась у нея послѣ каватины Дженовезе.
-- Дорогой мой,-- сказала она тихо Эмиліо,-- развѣ ты не чувствуешь себя настолько же выше любовныхъ признаній, насколько сама любовь стоитъ выше ея проявленія?
Проводивъ герцогиню до гондолы, Эмиліо подождалъ Вендрамини, чтобы идти вмѣстѣ въ кафэ Флоріанъ.
Трудно описать такое учрежденіе, какъ венеціанское кафэ Флоріанъ. Купцы устраивали гамъ свои дѣла; адвокаты собирались туда, чтобы обсуждать самые затруднительные вопросы. Кафэ Флоріанъ было одновременно биржей, театральнымъ фойе, читальней, клубомъ и представляло такія удобства, что многія венеціанки совершенно не знали о дѣлахъ своихъ мужей, такъ какъ всѣ нужныя письма отправлялись изъ кафэ Флоріанъ. Вполнѣ понятно, что въ кафэ бывало много шпіоновъ, но ихъ присутствіе еще болѣе возбуждало умы венеціанцевъ и давало возможность проявлять ихъ извѣстную въ прежнее время осторожность. Многіе проводили тамъ цѣлые дни и, вообще, это кафэ являлось для нѣкоторыхъ людей такою потребностью, что они покидали въ антрактахъ ложи своихъ дамъ и приходили туда послушать, что говорилось.
Проходя по узкимъ улицамъ Мерчеріи, друзья хранили молчаніе, такъ какъ кругомъ было слишкомъ много народу. Выйдя на площадь св. Марка, принцъ сказалъ:
-- Не будемъ пока входить въ кафэ, останемся здѣсь: мнѣ надо съ тобой поговорить.
Онъ разсказалъ о своемъ приключеніи съ Тинти и о томъ положеніи, въ которомъ находился. Отчаяніе Эмиліо показалось Вендрамини настолько близкимъ къ помѣшательству, что онъ обѣщалъ исцѣлить его, если тотъ предоставитъ ему свободу дѣйствій по отношенію къ Массимиллѣ. Эта надежда, явившаяся очень кстати, помѣшала Эмиліо утопиться ночью въ каналѣ, такъ какъ при воспоминаніи о пѣвицѣ онъ чувствовалъ непреодолимое желаніе вернуться къ ней. Оба пріятеля отправились въ самую отдаленную комнату кафэ, чтобы послушать разговоръ избранныхъ венеціанцевъ о событіяхъ дня. Главнымъ предметомъ разговора былъ Байронъ, надъ которымъ итальянцы ѣдко надсмѣхались; затѣмъ необъяснимая привязанность Катанео къ Тинти, истолковываемая самыми разнообразными способами, дебютъ Дженовезе и, наконецъ, споръ герцогини съ французскимъ врачемъ. Въ залъ вошелъ герцогъ Катанео въ ту минуту, когда разговоръ касался исключительно музыки. Онъ очень вѣжливо поклонился Эмиліо, который съ достоинствомъ отвѣтилъ ему; этотъ поступокъ никѣмъ не былъ замѣченъ, такъ какъ казался вполнѣ естественнымъ. Катанео оглянулся, ища кого-нибудь изъ знакомыхъ, и поздоровался съ Вендрамини, богатымъ банкиромъ и извѣстнымъ меломаномъ, другомъ графини Абрицци, говорившимъ въ эту минуту. Происхожденіе этого человѣка, какъ и многихъ другихъ посѣтителей кафэ Флоріанъ, было совершенно неизвѣстно и тщательно скрываемо: о немъ знали только то, что онъ сообщалъ о себѣ въ кафэ.
Это былъ Карпайя, аристократъ по происхожденію, о которомъ горцогиня упомянула въ разговорѣ съ французомъ. Этотъ венеціанецъ принадлежалъ къ классу мечтателей, которые, благодаря необыкновенно развитымъ мыслительнымъ способностямъ, могутъ все угадывать. Будучи восторженнымъ теоретикомъ, онъ заботился о славѣ не болѣе, чѣмъ о сломаномъ мундштукѣ. Его жизнь соотвѣтствовала убѣжденіямъ. Карпайя появлялся около десяти часовъ утра подъ арками Прокураторіи, гулялъ по Венеціи и курилъ сигары, причемъ никто не зналъ, откуда онъ приходилъ. Онъ аккуратно посѣщалъ Фениче, садился въ партерѣ, а въ антрактѣ уходилъ въ кафэ Флоріанъ, гдѣ обыкновенно выпивалъ три или четыре чашки кофе и оканчивалъ день, возвращаясь домой около двухъ часовъ ночи. Тысячи двухсотъ франковъ было достаточно для удовлетворенія всѣхъ его потребностей, онъ закусывалъ одинъ разъ въ день у ресторатора на Мерчеріи, приготовлявшаго ему обѣдъ въ опредѣленный часъ на небольшомъ столикѣ въ глубинѣ зала. Дочь ресторатора приготовляла ему фаршированныя устрицы и снабжала его сигарами, заботясь о сбереженіи его средствъ. По его совѣту эта дѣвушка, несмотря на свою красоту, не слушала любовныхъ признаній, жила скромно и носила старинный венеціанскій костюмъ. Этой венеціанкѣ было двѣнадцать лѣтъ, когда Карпайя заинтересовался ею и двадцать шесть, когда онъ умеръ. Она очень любила этого бѣднаго стараго аристократа, не подозрѣвая о его намѣреніяхъ, такъ какъ онъ никогда не цѣловалъ ей даже руки. Подъ конецъ, эта простая дѣвушка пріобрѣла надъ патриціемъ неограниченное вліяніе и заботилась о немъ, какъ мать о сынѣ: она предупреждала его, когда слѣдовало перемѣнить бѣлье и давала ему чистую рубашку, которую онъ уносилъ съ собой и надѣвалъ на другой день. Въ театрѣ или на прогулкѣ онъ никогда не смотрѣлъ на женщинъ. Несмотря на свое древнее патриціанское происхожденіе, онъ нисколько не цѣнилъ своей знатности. Вечеромъ, послѣ полуночи, онъ какъ бы пробуждался отъ своей апатіи и начиналъ бесѣдовать, причемъ замѣтно было, что онъ все слышалъ и за всѣмъ наблюдалъ. Этотъ пассивный, неспособный объяснить своей доктрины, Діогенъ, наполовину турокъ, наполовину венеціанецъ, былъ небольшого роста, толстякъ съ остроконечнымъ носомъ дожа, сатирическимъ взглядомъ инквизитора и насмѣшливымъ ртомъ. Только послѣ его смерти узнали, что онъ жилъ близъ Санъ-Бенедетто въ небольшой грязной комнатѣ и обладалъ двумя милліонами франковъ въ процентныхъ бумагахъ. Онъ не пользовался своими доходами, начиная съ 1814 года и, такимъ образомъ, составилось громадное состояніе, которое онъ завѣщалъ дочери ресторатора.