-- Дженовезе,-- говорилъ онъ,-- пойдетъ далеко. Не знаю, понимаетъ ли онъ назначеніе музыки или дѣйствуетъ инстинктивно, но, во всякомъ случаѣ, это первый пѣвецъ, который удовлетворяетъ меня. Значитъ я не умру, не услышавъ тѣхъ руладъ, которыя очаровали меня во снѣ и, какъ мнѣ казалось, звучали еще въ пространствѣ послѣ моего пробужденія. Рулада представляетъ изъ себя высшее выраженіе искусства, это арабески, украшающіе лучшую комнату во дворцѣ: увеличьте ихъ немного и все будетъ испорчено, уменьшите и они не будутъ производить впечатлѣнія. Рулада должна возбуждать въ нашей душѣ тысячу дремлющихъ мыслей, носиться въ воздухѣ и разсыпать зерна, которыя, будучи подхвачены слухомъ, расцвѣтутъ въ глубинѣ нашего сердца. Повѣрьте мнѣ, что, написавъ святую Цецилію, Рафаэль отдалъ предпочтеніе музыкѣ надъ поэзіей. Онъ былъ правъ: музыка проникаетъ въ сердце, между тѣмъ какъ вся литература обращается только къ уму. Благодаря музыкѣ, мысли распространяются такъ же быстро, какъ ароматъ духовъ. Голосъ пѣвца поражаетъ въ насъ не самую мысль, не воспоминанія о пережитомъ счастіи, но основы нашихъ мыслей и ощущеній. Къ несчастію, грубый обычай заставляетъ музыкантовъ основывать выразительность на словахъ, искусственно возбуждать интересъ; правда, въ противномъ случаѣ они не были бы поняты толпой. Такимъ образомъ, рулада является единственнымъ пунктомъ, сохраненнымъ для истинныхъ любителей музыки и чистаго, ничѣмъ не прикрашеннаго искусства. Когда я слушалъ сегодня послѣднюю каватину, мнѣ казалось, что прекрасная молодая дѣвушка зоветъ меня къ себѣ, и что одинъ ея взглядъ возвращаетъ мнѣ молодость; что на мою голову возложенъ вѣнокъ и передо мною отворяются драгоцѣнныя двери, ведущія въ таинственную область мечтаній! Я обязанъ Дженовезе тѣмъ, что могъ забыть свою старость хотя бы на нѣсколько моментовъ, показавшихся мнѣ долгими, благодаря испытаннымъ ощущеніямъ. Я почувствовалъ себя молодымъ, любимымъ, вдыхающимъ ароматъ весеннихъ розъ.
-- Вы ошибаетесь, дорогой Карпайя,-- сказалъ герцогъ.-- Въ музыкѣ существуетъ сила болѣе магическая, чѣмъ рулада..
-- Какая?-- спросилъ Карпайя.
-- Созвучіе двухъ голосовъ, или голоса и скрипки, по звуку наиболѣе приближающейся къ человѣческому голосу,-- отвѣтилъ герцогъ.-- Это безукоризненное созвучіе даетъ намъ возможность понять смыслъ жизни, возбуждаетъ сладострастіе и переноситъ человѣка въ ту сіяющую сферу, гдѣ онъ мыслью можетъ объять весь міръ. Для тебя, Карпаіа, нужна еще тема, а для меня достаточно принципа. Ты хочешь, чтобы прежде, чѣмъ разсыпаться ослѣпительнымъ снопомъ, вода прошла бы черезъ тысячи каналовъ машиниста, между тѣмъ, какъ я довольствуюсь тихою прозрачною водною поверхностью; я ищу взглядомъ спокойнаго моря и мнѣ кажется, что я понимаю безконечность!
-- Замолчи, Катанео,-- гордо сказалъ Карпайя.-- Какъ, ты не видишь феи, которая, носясь въ ореолѣ сіянія съ золотою нитью гармоніи, съ улыбкой бросаетъ намъ сокровища мелодіи? Развѣ ты никогда не ощущалъ, какъ она касается магической палочкой твоего любопытства и говоритъ ему "проснись"! Она поднимается въ глубинѣ нашего мозга и касается своихъ волшебныхъ струнъ, какъ органистъ касается клавишей. И внезапно отъ этого прикосновенія возстаютъ чудесно сохранившіяся, всегда свѣжія воспоминанія о прекрасномъ прошедшемъ. Къ намъ снова является молодая любовница и ласкаетъ наши густыя кудри; мы чувствуемъ, что сердца наши переполнены, и снова испытываемъ любовь. Въ насъ кипитъ молодость и страсть и мы снова повторяемъ когда-то сказанныя и понятыя слова. А голосъ все льется, и съ нимъ быстро проходятъ видѣнія прошедшаго; они исчезаютъ и меркнутъ передъ другими, еще болѣе глубокими наслажденіями неизвѣстнаго будущаго, на которое указываетъ намъ фея, скрываясь въ голубыхъ небесахъ.
-- А ты,-- отвѣтилъ Катанео,-- развѣ никогда не видѣлъ сіяющей звѣзды, благодаря которой для тебя освѣщались небеса? Развѣ ты не возносился туда, развѣ не понималъ въ тѣ минуты міровыхъ основъ?
Всѣ слушатели думали, что герцогъ и Карпайя затѣяли игру, условія которой никому не были извѣстны.
-- Голосъ Дженовезе овладѣваетъ всѣми душевными фибрами,-- сказалъ Карпайя.
-- А голосъ Тинти волнуетъ кровь,-- отвѣтилъ герцогъ.
-- Какое удачное толкованіе любви въ этой каватинѣ,-- продолжалъ Карпайя.-- О, Россини былъ еще молодъ, когда написалъ эту тему, дышащую счастіемъ! Кровь приливала къ моему сердцу и возбуждала тысячи желаній. Никогда еще моя связь съ земнымъ не прерывалась такими чудными звуками; никогда фея не улыбалась мнѣ такъ любовно, не простирала ко мнѣ своихъ чудныхъ рукъ и не поднимала завѣсы, которая скрываетъ отъ меня другую жизнь.