-- Какой талантъ сказывается въ этой части!-- продолжала герцогиня послѣ недолгаго молчанія, во время котораго она ждала отвѣта француза.-- Она начинается соло на волторнѣ подъ аккомпаниментъ арфы. Первыми раздаются голоса Моисея и Аарона, возносящихъ хвалу истинному Богу; ихъ тихое, величественное пѣніе, напоминающее вначалѣ воззваніе, сливается потомъ съ радостными криками язычниковъ. Этотъ переходъ, въ которомъ одновременно слышится что-то небесное и земное, доступенъ только генію. Онъ придаетъ медленному темпу квинтета какой-то особенный колоритъ, который можно сравнить только съ сіяніемъ, окружающимъ божественныя фигуры Тиціана. Замѣтили ли вы, какъ красиво сливаются голоса съ оркестромъ? Какъ умѣло композиторъ подготовляетъ слушателей для слѣдующаго allegro! Вамъ представляются пѣніе и танцы народа, избѣгнувшаго опасности. А когда кларнеты начинаютъ блестящее, одушевленное stretto "voci di giubbilo", ваша душа переживаетъ ту пиррихическую пляску, о которой упоминаетъ Давидъ въ своихъ псалмахъ.
-- Да, изъ этого вышла бы прелестная кадриль!-- сказалъ врачъ.
-- Французъ всегда останется французомъ!-- воскликнула герцогиня, пораженная этою мыслью среди своихъ восторговъ.-- Да, вы дѣйствительно способны употребить на кадрили такой возвышенный порывъ. Величіе и поэзія не имѣютъ цѣны въ вашихъ глазахъ. Геній, святость, несчастіе, цари, все, что есть священнаго, подвергается бичеванью вашей каррикатуры (потому что низведеніе подобной возвышенной музыки до кадрилей можно назвать музыкальной каррикатурой). У васъ умъ убиваетъ душу, такъ же какъ излишнія разсужденія убиваютъ разсудокъ.
Вся ложа безмолвно прослушала речитативъ Озирида и Мембре, составляющихъ заговоръ, цѣлью котораго было помѣшать евреямъ выйти изъ Египта, несмотря на приказаніе фараона.
-- Не разсердилъ ли я васъ?-- спросилъ врачъ герцогиню.-- Я былъ бы въ отчаяніи! Ваши слова, какъ волшебная палочка, дѣйствуютъ на мой мозгъ и рождаютъ въ немъ новыя мысли въ ту минуту, когда я слушаю эту чудную музыку.
-- Нѣтъ, я не сержусь,-- сказала она.-- Вы похвалили по своему нашего великаго композитора. Я вижу, что Россини будетъ пользоваться у васъ успѣхомъ, благодаря духовной и чувственной сторонѣ своей музыки. Будемъ надѣяться, что благородные поклонники всего идеальнаго, которые, конечно, найдутся у васъ, оцѣнятъ эту музыку и поймутъ, насколько она возвышенна и прекрасна. А вотъ начинается знаменитый дуэтъ Эльціи и Озирида,-- прибавила она, пользуясь той минутой, когда партеръ встрѣчалъ Тинти шумными апплодисментами.-- Если только Тинти поняла роль Эльціи, то вы услышите чудное пѣніе женщины, сердце которой разрывается между любовью къ родинѣ и къ одному изъ своихъ притѣснителей. Озиридъ, подъ вліяніемъ необузданной страсти, старается удержать ее. Вся опера основывается на этомъ, также какъ и на сопротивленіи фараона всемогуществу Бога и свободѣ евреевъ. Вы должны освоиться съ этою мыслью, иначе вы ничего не поймете въ этомъ великомъ произведеніи. Несмотря на ваше неодобреніе, съ которымъ вы относитесь къ нововведеніямъ нашихъ поэтовъ, позвольте обратить ваше вниманіе на прекрасно задуманный планъ этой драмы. Вы найдете въ ней даже антагонизмъ, необходимый и столь удобный для развитія музыки. Что можетъ быть богаче этого сюжета? Народъ, страдающій въ неволѣ, ищетъ свободы, и Богъ поддерживаетъ его, творя одно чудо за другимъ. Что можетъ быть трогательнѣй любви фараонова сына къ еврейкѣ? Она почти оправдываетъ измѣну притѣснителей. Вотъ все, что выражаетъ эта смѣлая музыкальная поэма, въ которой Россини умѣлъ сохранить у каждаго народа національные характеры, полные величія, признаннаго исторіей. Пѣніе евреевъ и ихъ вѣра въ Бога безпрестанно чередуются съ бѣшеными криками египтянъ и тщетными усиліями фараона. Въ это же время Озиридъ, живущій только любовью, старается удержать свою возлюбленную и одержать верхъ надъ ея привязанностью къ отчизнѣ, напоминая ей о прежнихъ радостяхъ. Сколько страсти и восточной нѣги слышится въ словахъ Озирида: "Ah, же puoi cosi lasciarmi"... (О, если ты можешь покинуть меня...) и Эльціи: "Maperché cosi straziarm!"... (Но, зачѣмъ такъ мучить меня...). Нѣтъ,-- говоритъ она, смотря на принца,-- наши сердца такъ сжились, что мы не можемъ разстаться. Но вдругъ разговоръ влюбленныхъ прерывается отдаленными возгласами евреевъ, призывающихъ Эльцію. Какъ прекрасенъ маршъ удаляющихся въ пустыню евреевъ! Одинъ только Россини умѣетъ такъ пользоваться трубами. Геній, благодаря которому онъ можетъ въ двухъ фразахъ передать, чувство любви къ отчизнѣ, приближаетъ его къ божеству. Этотъ призывъ всегда сильно волнуетъ меня! Я не могу выразить вамъ, какъ тяжело слышать его тѣмъ, кто чувствуетъ себя рабомъ.
Глаза герцогини наполнились слезами въ ту минуту, когда раздался этотъ великолѣпный призывъ.
-- Какое сердце, способное любить, не раздѣлило бы моихъ страданій!-- сказала она по-итальянски, въ ту минуту, когда Тинти занѣла прелестную кантилену, въ которой она проситъ сжалиться надъ ея страданіями. Но что такое случилось? Въ партерѣ слышится ропотъ.
-- Дженовезе кричитъ, какъ раненый олень,-- отвѣтилъ принцъ.
Дѣйствительно, Дженовезе совершенно сбился въ первомъ дуэтѣ, который онъ исполнялъ съ Тинти. Едва только ему пришлось пѣть съ примадонной, какъ его прекрасный голосъ измѣнился. Онъ, казалось, совершенно забылъ о своемъ умѣньѣ, которымъ напоминалъ Грешенти и Велути. То неумѣстное замедленіе такта, то чрезмѣрно длинная трель портили его пѣніе и свидѣтельствовали о полномъ забвеніи правилъ изящнаго. Партеръ страшно волновался. Венеціанцы заключили, что Дженовезе держалъ пари съ своими товарищами. Тинти была съ шумомъ вызвана и награждена апплодисментами, ла Дженовезе былъ предупрежденъ о нерасположеніи къ нему партера. Въ продолженіе довольно комичной для француза сцены, когда Тинти была вызвана одиннадцать разъ и награждена восторженными апплодисментами, а почти ошиканный Дженовезе не смѣлъ подать ей руки, врачъ сдѣлалъ герцогини замѣчаніе относительно strette въ дуэтѣ.