-- Фараонъ отмѣнилъ свой приказъ,-- продолжала герцогиня,-- когда шумъ въ партерѣ утихъ. Моисей пропоетъ арію, полную мщенія и призывовъ къ небесному заступничеству, затѣмъ поразитъ фараона и предскажетъ смерть всѣхъ египетскихъ первенцовъ. Но имѣйте въ виду, что это арія Пачини, которою Картадженова замѣнилъ арію Россини. Она, безъ сомнѣнія, всегда останется въ партитурѣ, благодаря своей выразительности, а также и потому, что даетъ возможность басу выказать всю красоту голоса. Эта великолѣпная арія полна угрозъ, но я не знаю, удастся ли намъ ее долго слушать.
Однако, взрывы апплодисментовъ уступили мѣсто глубокому молчанію, когда началась арія. Такіе порывы и внезапная сдержанность служатъ отличительной чертой венеціанцевъ.
-- А ничего не скажу вамъ относительно марша, возвѣщающаго о коронованіи Озирида, благодаря которому фараонъ надѣялся восторжествовать надъ угрозами Моисея: его достаточно услышать. Даже великій Бетховенъ не написалъ ничего лучшаго. Эта музыка, полная земного тщеславія, представляетъ прелестный контрастъ съ маршемъ евреевъ. Сравните эти два марша, и вы поймете, какимъ неслыханнымъ разнообразіемъ они полны. Эльція объявляетъ о своей любви въ присутствіи обоихъ еврейскихъ начальниковъ и поетъ прелестную арію: "Porge la destra" (Отдайте вашу руку)... О, какое страданіе! Но посмотрите, что дѣлается въ залѣ.
-- Браво!-- закричали въ партерѣ въ ту минуту, когда Дженовезе былъ пораженъ.
-- Теперь, избавясь отъ своего несноснаго партнера, Тинти пропоетъ "О, desolata Elcia!" (О, несчастная Эльція). Въ этой мрачной каватинѣ оплакивается любовь, отвергнутая Богомъ.
-- Гдѣ ты, Россини? Слышишь, какъ великолѣпно передается то, что внушилъ тебѣ твой геній?-- сказалъ герцогъ Катанео.-- Неправда ли, Кларина ни съ кѣмъ не можетъ сравниться?-- спросилъ онъ у Карпайя.-- Надо быть Богомъ, чтобы придать столько страсти и огня голосу, который съ какимъ-то любовнымъ очарованіемъ уноситъ насъ на небо.
-- Кларина напоминаетъ мнѣ прелестное индѣйское растеніе, которое, поднимаясь высоко отъ земли, распространяетъ кругомъ благоуханіе и зарождаетъ въ нашемъ мозгу чудныя мечтанія,-- отвѣтилъ Карпайя.
Тинти опять стали вызывать. Она появилась одна и была встрѣчена восторженными криками, воздушными поцѣлуями, осыпана розами и награждена вѣнкомъ изъ искусственныхъ парижскихъ цвѣтовъ, которые дамы сняли съ своихъ шляпъ. Потребовали повторенія каватины.
-- Съ какимъ нетерпѣніемъ, вѣроятно, Карпайя, такой любитель руладъ, ждетъ повторенія этой части!-- сказала герцогиня.-- Здѣсь Россини обуздалъ, если можно такъ выразиться, фантазію пѣвицы. Рулада и чувство при передачѣ играютъ здѣсь главную роль. При незначительномъ голосѣ и плохомъ исполненіи не получается никакого впечатлѣнія. Эта блестящая каватина требуетъ особеннаго горла. Артистка должна выразить ужасныя страданія, испытываемыя женщиной, на глазахъ которой умираетъ ея возлюбленный. Какіе раздирающіе крики слышатся въ голосѣ Тинти: Tormenti! affanni! smanie! (Мученія! горе! безумство!) Какая скорбь въ этихъ руладахъ. Тинти покорила весь театръ.
Французъ, пораженный этимъ необузданнымъ восторгомъ всего театра передъ артисткой, наконецъ понялъ настоящій характеръ итальянцевъ. Но ни герцогиня, ни Вендрамини, ни Эмиліо не обращали ни малѣйшаго вниманія на овацію, которую театръ устраивалъ Тинти. Герцогиню страшила мысль, что она видитъ своего Эмиліо въ послѣдній разъ. Что же касается принца, то въ присутствіи Массимиллы онъ не номнидъ болѣе, гдѣ находился, и не слышалъ страстнаго голоса той, съ которой позналъ земныя наслажденія: страшная тоска наполняла его сердце, а въ ушахъ раздавались жалобные голоса, напоминая однообразный шумъ проливного дождя. Вендрамини воображалъ себя въ одеждѣ прокуратора присутствующимъ на церемоніи Бицентавра. Французъ, угадавшій, наконецъ, что какая-то странная тяжелая тайна существовала между принцемъ и герцогиней, старался объяснить ее себѣ. Мѣсто дѣйствія перемѣнилось. Въ глубинѣ сцены теперь находилась прекрасная декорація, представлявшая пустыню и Красное море. Движенія египтянъ и евреевъ нисколько не тронули лицъ, находившихся въ этой ложѣ и погружеиныхъ въ свои собственныя мысли. Но когда раздались первые аккорды арфъ и началась молитва освобожденныхъ евреевъ, принцъ и Вендрамини встали и прислонились къ стѣнкамъ ложи, а герцогиня, положивъ локоть на бархатный барьеръ ложи, опустила голову на руку.