Восклицаніе столь же непріятное для Демоно, какъ видъ Демоно въ это время былъ непріятенъ для нея. Она убѣжала въ спальню, гдѣ былъ ужасный сбродъ мебелей, неподлежащихъ зрѣнію, вещей, совершенно неизящныхъ; однимъ словомъ, настоящій домашній хаосъ. Неустрашимый Демоно пошелъ прямо за нею: такъ она показалась ему мила въ своемъ дезабилье. Въ глазахъ ея было что-то удивительно обворожительное; и это бѣлое тѣло, проглядывая сквозь незастегнутый капотъ, казалось еще привлекательное, чѣмъ когда плеча возвышалась надъ рубчикомъ бархатнаго платья, склоняясь красивою линіею къ лебяжьей шейкъ.
-- Подождите! подождите! закричала она, захлопывая за собою дверь, клича Терезу, дочь, кухарку, чтобъ ей подали шаль и пришли убрать немножко комнату.
Въ минуту, какъ-бы по свистку театральнаго машиниста, комната приняла видъ небрежный., не привлекательный, а она очутилась въ утреннемъ костюмъ, который своею неизысканностью еще возвышаетъ прелести хорошенькой женщины.
-- Это вы? и такъ рано! сказала она. Развѣ случилось что-нибудь важное?
-- Чрезвычайно важное! отвѣчалъ Демоно. Намъ надобно съ вами переговорить.
Целестина поглядѣла сквозь очки его, и поняла въ чемъ дѣло.
-- Надобно вамъ знать, сказала она, что я женщина во многихъ случаяхъ странная. Напримѣръ, я никогда не мѣшаю политики съ сердечными ощущеніями. Если нужно, я готова говорить о политикѣ, о дѣлахъ; но за то уже о другомъ ни слова. Впрочемъ это съ моей стороны не прихоть; я много занималась искуствами, и не люблю мѣшать красокъ, которыя нейдутъ одна къ другой, вещей, которыя не клеятся, и тоновъ, которые не сливаюся. У насъ тоже своя, женская, политика!
Милые звуки ея голоса, обворожительныя манеры, тотчасъ преобразовали грубость Демоно въ сентиментальную вѣжливость. Она вминуту обратила его къ обязанности обожателя.
-- Вы не знаете, что случилось, сказалъ Демоно грубо, потому что онъ почиталъ за нужное казаться грубымъ. Прочтите!
И онъ подалъ прелестной хозяйкѣ обѣ газеты, въ которыхъ обвелъ краснымъ карандашемъ статьи, касавшіяся до ея мужа и Бодойе.