-- Нѣтъ, отвѣчалъ Демоно; люди необыкновенные умѣютъ прощать, а мелкіе только мстить.
Когда всѣ разъѣхались, Рабурденъ пошелъ въ комнату жены своей, и потребовалъ, чтобы она хоть разъ въ жизни выслушала его со вниманіемъ; онъ объяснилъ ей планъ свой, который былъ совсѣмъ не такого рода, какъ она воображала себѣ; онъ доказалъ ей, что это произведетъ величайшее благо для государства; изложилъ мысль свою уменьшенія безполезной переписки посредствомъ сокращенія штатовъ, мысль превосходную, которой всѣ отдали бы справедливость; разсказалъ, какія средства придумалъ онъ для исполненія этого проекта, осторожныя, кроткія, которыя никого не приведутъ въ затрудненіе. Онъ убѣдилъ ее, что это преобразованіе не пустая теорія, а вещь возможная, необходимая, и благодѣтельная. Целестина, въ восхищеніи, бросилась обнимать его и усѣлась у камелька къ мужу на колѣни.
-- О, теперь я наконецъ вижу, что у меня точно такой мужъ, какого а желала! Я не постигала и половины твоихъ достоинствъ; но это спасло тебя отъ когтей Демоно. Я отъ души оклеветала тебя передъ нимъ.
Бѣдный Рабурденъ былъ такъ счастливъ, что сладкія слезы катились изъ глазъ его. Наконецъ-то онъ дожилъ до своего торжества! Онъ все дѣлалъ для жены, и единственная публика, отъ которой онъ желалъ одобренія, отдаетъ ему полную справедливость!
-- Съ твоимъ умомъ, ты человѣкъ истинно великій для тѣхъ, кто знаетъ твою доброту, твою прекрасную душу, твой рѣдкій, всегда ровный характеръ, сказала она. Но геніи всегда дѣти, и ты тоже ребенокъ, ной милой, мой золотой ребенокъ! прибавила она обнимая его.
Она вынула министерское приглашеніе оттуда, куда женщины кладутъ все, что хотятъ спрятать, и показала его мужу.
-- Вотъ чего мнѣ хотѣлось; теперь, по милости Демоно, я познакомлюсь съ Виллелемъ, и, будь, онъ каменный, я его приберу къ рукамъ.
На другой же день мадамъ Рабурденъ занялась приготовленіями къ министерскому вечеру. Это было для нея важное событіе, о которомъ она давно мечтала. Зато на одна кокетка не мучила такъ своей модистки какъ она, и ни одна модистка не чувствовала до такой степени всей важности своего дѣла. Она сама пошла къ извощику, выбрать получше карету. Лакею велѣно было смотрѣть бариномъ, какъ смотрятъ лакеи въ порядочныхъ домахъ. Потомъ, въ знаменитый вторникъ, она одѣлась въ прелестное траурное платье, потому что тогда носили еще трауръ по Людовикѣ XVIII, и часовъ въ десять вечеромъ отправилась къ министру. На головѣ у ней были виноградныя кисти изъ гагата, превосходной работы, которыя одна Англичанка заказала и потомъ не взяла. Листы были изъ тисненаго желѣза, легкіе какъ настоящіе виноградные листы. Художникъ не забылъ даже и красивыхъ ушковъ, которыя заплетались въ волосахъ, какъ они обыкновенно зацѣпляются за вѣтви. Браслеты, фермоаръ и серги были чугунные; но эти нѣжныя арабески сдѣланы были въ Вѣнѣ и, казалось, надъ ними трудились ней, которымъ, какъ въ сказкахъ, какая-нибудь ревнивая Карабосса заказываетъ ожерелье изъ муравьиныхъ глазъ и платье, которое укладывается въ орѣхъ. Станъ ея, который отъ чернаго цвѣту казался еще тоньше обыкновеннаго, красовался въ черномъ платьѣ безъ эполетокъ, восхитительно сдѣланномъ; при каждомъ ея движеніи, казалось, что женщина вылетитъ какъ бабочка изъ своея куколки, но между-тѣмъ, благодаря искусству швеи, платье держалось. Ножка ея, въ тоненькихъ чулкахъ и атласныхъ башмакахъ, рисовалась восхитительно: Въ этомъ нарядъ Целестина была истинно, прекрасна. Глаза ея, блестящіе умомъ, показывали, что она точно женщина необыкновенная, какъ говорилъ съ гордостію и восторгомъ Демоно.
Она вошла прекрасно: женщины знаютъ, что это значитъ. Граціозно поклонилась она министершѣ, съ уваженіемъ, но и съ чувствомъ собственнаго достоинства, и ни сколько неоскорбила ея щекотливости, хотя выказала все величіе, приличное красавицѣ. Въ обхожденія съ министромъ она отличалась той милою брюзгливостью, которую хорошенькая женщина можетъ позволить себѣ со всякимъ мужчиною, хоть бы онъ былъ Турецкій султанъ. Садясь, она осмотрѣлась, и увидѣла, что находится въ обществѣ немногочисленномъ, но избранномъ, гдѣ женщины могутъ обглядывать другъ друга съ ногъ до головы и оцѣнивать одна другую во всѣхъ подробностяхъ, гдѣ каждое слово раздается во всѣхъ ушахъ, каждый взглядъ замѣченъ и понятъ, но гдѣ ни какимъ достоинствамъ не удивляются, потому что въ такомъ обществѣ они не рѣдки. Рабурденъ ушелъ въ другую комнату, гдѣ играли въ карты и сталъ подлѣ одного столика, составляя собой галерею, доказательство, что онъ былъ человѣкъ неглупый.
-- Право, Парижъ городъ чудной! сказала маркиза