-- Я! я! вскричала она съ удивительнымъ выраженіемъ. Развѣ я женщина такая же какъ всѣ другія? Развѣ ты не видишь, что ты былъ восторжествовалъ, если бъ я рѣшилась унизиться? Но, несмотря на это, я передъ тобой ужасно виновата.
-- Что же ты сдѣлала? сказалъ Рабурденъ.
-- Тридцать тысячъ долгу.
Рабурденъ какъ-бы въ безуміи схватилъ жену свою, и съ восторгомъ посадилъ ее къ себѣ на колѣни.
-- Утѣшься, моя милая! вскричалъ онъ голосомъ, въ которомъ проявлялась безконечная доброта его, и которая превратила горькія ея слезы въ сладостныя. Я тоже много виноватъ; я погубилъ нѣсколько лѣтъ въ безполезной работѣ Теперь я перейду на другой путь. Мы будемъ трудиться.... Тебѣ только двадцать восемь лѣтъ, мой ангелъ: лѣтъ черезъ десять трудолюбіе возвратитъ тебѣ роскошь, которую ты такъ любишь, и отъ которой мы должны теперь на время отказаться. Я тоже, моя милая, не такой мужъ какъ всѣ другіе. Мы продадимъ нашу землю. Теперь она стоитъ больше, чѣмъ когда мы ее купили. Этотъ излишекъ, и то, что мы выручимъ за наши мебели, пойдетъ ни уплату моихъ долговъ (Она обняла его), а остальныя сто тысячъ мы пустимъ въ оборотъ. Я придумаю какую-нибудь спекуляцію. Сальяръ столкнулся же съ Мартиномъ Фаллезомъ; и мы найдемъ какого -нибудь промышленника и вступимъ съ нимъ въ товарищество. Подожди меня къ завтраку; я пойду въ департаментъ, отдамъ бумага, и часовъ въ одиннадцать буду дома.
Целестина сжала его въ своихъ объятіяхъ съ силою, какой мужчины не имѣютъ даже въ минуты гнѣва. Она вмѣстѣ смѣялась, плакала, говорила и цѣловла.
Часовъ въ восемь Рабурденъ пошелъ въ департаментъ: у дверей ожидалъ его Себастіанъ; онъ просилъ его не показываться въ канцелярію, потому что ходитъ по рукамъ гнусная каррикатура на него.
-- Принесите мнѣ ее сюда, сказалъ Рабурденъ. Она мнѣ очень нужна; а я между-тѣмъ пойду отдамъ секретарю министра мое прошеніе объ отставкѣ.
Увѣрившись, что письмо его уже въ рукахъ министра, Рабурденъ опять пошелъ въ департаментъ. Себастіянъ ждалъ его на дворѣ, и со слезами на глазахъ отдалъ ему каррикатуру.
-- Она очень остроумна, сказалъ Рабурденъ какъ-нельзя спокойнѣе.