Ожидаемое утро наступило. Передъ завтракомъ мы услышали на нашемъ пустынномъ дворѣ двоившійся гулъ шаговъ Г-на Марешаля и Новичка! Тотчасъ всѣ головы машинально обернулись къ дверямъ класса. Отецъ Гогультъ, котораго любопытство судорожилось не меньше нашего, забылъ даже но обыкновенію свисткомъ унять общій шопотъ нашъ и вовсе не принуждалъ заниматься. Тогда-то мы увидѣли этого знаменитаго гостя, котораго Г-нъ Марѳшалъ держалъ за руку. Надзиратель тотчасъ сошелъ съ каѳедры, а Инспекторъ слѣдуя положенному обряду торжественно произнесъ:
-- Вотъ, милостивый государь, вручаю вамъ Лудвига Ламберта. Вы помѣстите его въ четвертый классъ. Завтра онъ начнетъ учиться.
Потомъ поговоря тихонько съ надзирателемъ, онъ громко сказалъ:
-- Куда же вы посадите его?
Несправедливо было бы для новаго воспитанника перемѣщать прежнихъ, и какъ оставалось одно только пустое мѣсто, то Лудвигъ и занялъ его возлѣ меня; -- я былъ послѣдній въ классѣ.
Несмотря на срочные уроки, мы всѣ привстали чтобы хорошенько оглядѣть Ламберта. Г-нъ Марешаль видя это сказалъ разсмѣявшись:
-- Покрайней мѣрѣ будьте умны и не разстраивайте другихъ классовъ.
Такія благосклонныя слова дали намъ полную свободу на нѣсколько времени до завтрака, и между тѣмъ какъ Г. Марешаль расхаживалъ съ отцемъ Гогультомъ но двору, мы толпою окружили Ламберта.
Насъ было счетомъ восемдесятъ бѣсенятъ, хищныхъ какъ ястребы. И хотя мы всѣ въ спою очередь прошли чрезъ эту жестокую пытку обновленіи, однако не щадили ни одного новичка, -- насмѣшки, допросы и самыя грубости со всѣхъ сторонъ сыпались на бѣдняжку для испытанія его нрава, силы и свойствъ.
Ламбертъ спокойный или оглушенный, не отвѣчалъ ни на одинъ изъ нашихъ вопросовъ. Тогда кто-то изъ насъ сказалъ: видно онъ только что выпущенъ изъ Пиѳагоровой школы, и общій смѣхъ раздался повсюду. Такимъ образомъ новаго питомца звали Пиѳагоромъ во все пребываніе его въ училищѣ. Однако проницательный взглядъ Ламберта, и презрѣніе, сквозившее на лицѣ его къ нашимъ ребяческимъ шуткамъ, противнымъ свойству его ума, свободное положеніе въ которомъ онъ умѣлъ остаться, его видимая сила отвѣчавшая возрасту, внушили къ нему даже въ самыхъ негодныхъ изъ насъ, какое-то неизъяснимое уваженіе. Что же касается до меня, то не говоря ни слова и обратясь въ зрѣніе, я весь былъ погруженъ въ него.