Лудвигъ былъ худощавъ и нѣжнаго сложенія, вышиною четырехъ футовъ съ половиною. Лице и руки, загорѣвшіе отъ солнца, казалось уличали его въ крѣпости тѣлесной, которой, въ послѣдствіи оказалось, онъ не имѣлъ. А потому черезъ два мѣсяца по вступленіи своемъ въ школу, когда отъ пребыванія въ классѣ загаръ сошелъ, онъ сталъ блѣденъ и бѣлъ какъ дѣвочка. Голова его была замѣтно велика. Прекрасные черные волосы, разсыпавшіеся пучками кудрей, придавали лбу его прелесть невыразимую, размѣръ котораго, заключалъ въ себѣ нѣчто необыкновенное, даже для насъ, впрочемъ очень безпечныхъ къ указаніямъ черепологіи. Красота этого пророчественнаго лба въ особенности происходила болѣе отъ встрѣчи, чрезвычайно чистой и пріятной, двухъ сводовъ, изъ подъ которыхъ блистали его черные глаза, какъ будто вставленные въ алебастръ, и линіи которыхъ, что очень рѣдко, сохраняли совершенную паралельность при самомъ началѣ носа. Впрочемъ, трудно было заниматься подробностями его наружности довольно неправильной, взглянувши на его глаза, которыхъ взоръ какъ полонъ былъ величественнаго разнообразія въ выраженіи. Попеременно, то ясный и проницательный до удивленія, то свѣтящій небесною кротостію, взоръ этотъ мгновенно становился тусклымъ, безцвѣтнымъ, въ тѣ минуты когда онъ погружался въ созерцаніе, и тогда именно, его глазъ уподоблялся стеклу, въ которомъ солнце блеснуло и скрылось. Таково было въ немъ и всё прочее, сила тѣлесная совершенно нервическая, гибкость органовъ: -- гаже движимость, тѣ же неравности. Голосъ его, сладкій какъ мелодическій утренній голосъ любви на ложѣ нѣги, становился иногда жесткимъ, шероховатымъ, сжатымъ, если только можно употребить эти слова, чтобы выразить небывалыя дѣйствія. Что же касается до его силы, онъ не могъ выносить усталости самомалѣйшей игры, и видимо былъ немощенъ и хилъ. Однако въ первые дни Лудвигова вступленія, одинъ изъ нашихъ храбрецовъ посмѣялся надъ такою болѣзненною слабостію, которая дѣлала его неспособнымъ къ сильнымъ гимнастическимъ упражненіямъ, столь обыкновеннымъ въ учебномъ заведеніи, -- Ламбертъ взялъ обѣими руками за конецъ одного изъ нашихъ столовъ, заключающихъ въ себѣ двѣнадцать большихъ ящиковъ сдѣланныхъ въ два ряда со скатомъ, потомъ у перся на ректорскую каѳедру и удерживая столъ ногами за нижнюю перекладину:
-- Становитесь десятеро, и попробуйте сдвинуть... сказалъ онъ.
И былъ при этомъ, и могу подтвердить такой невѣроятный опытъ: не было возможности вырвать у него столъ. Ламбертъ казалось имѣлъ даръ, въ нѣкоторыя минуты призывать въ себя сверхъ естественную власть, или сосредоточивать всѣ силы свои на данный предметъ.
Но дѣти, точно также какъ и люди, привыкшіе обо всемъ судить по первому впечатлѣнію, изучали Лудвига только въ первые дни опредѣленія его. Вскорѣ онъ совершенно опровергъ предсказанія Г-жи Сталь, не осуществивъ ни одного изъ
тѣхъ чудесъ, которыхъ мы ожидали. Потомъ черезъ три мѣсяца Ламбертъ прослылъ за ученика самаго обыкновеннаго. Одинъ только я проникъ въ глубину этой превосходной души. Можетъ ли что бытъ ближе къ божеству какъ не геній въ сердцѣ отрока?
Свычка и сходство вкусовъ и мыслей нашихъ сдружило насъ. Наша братская нѣжность дошла до того, что наконецъ имена наши, слитыя вмѣстѣ, никогда не произносились одно безъ другаго. Чтобъ кликнуть изъ насъ кого нибудь -- товарищи кричали: Поэтъ-и-Пиѳагоръ!... Таковъ школьный обычай; и не къ однимъ намъ онъ относился: были и другія имена въ примѣръ подобнаго супружества.
Такимъ образомъ въ школѣ я прожилъ два года въ неразрывной дружбѣ съ бѣднымъ Лудвигомъ Ламбертомъ, и былъ столь тѣсно связанъ съ нимъ, что.мнѣ нельзя теперь не написать очеркъ созерцательной жизни его.
Долго, долго я не зналъ сокровищъ и поэзіи слившихся въ сердцѣ и головѣ моего товарища. Мнѣ надлежало достичь тридцатилѣтняго возраста, наблюдательности моей созрѣть и сплотиться; надлежало лучу свѣта самаго живаго снова озарить её, и только тогда я могъ понять весь объемъ явленій, которыхъ былъ прежде неопытнымъ свидѣтелемъ; тогда я игралъ лишь ими безотчетно, увлекался, не разумѣя ни мѣры, ни механизма ихъ; а нѣкоторые и совсѣмъ забылъ кромѣ самыхъ рѣзкихъ. Нынче только, переносясь мысленно въ блаженные дни юной дружбы нашей, намять моя оцѣнила ихъ, -- и я допущенъ въ таинства этой плодовитой головы. И такъ одно только время растолковало мнѣ значеніе причинъ и событій которыми обилуетъ эта жизнь невѣдомая, подобно жизни многихъ другихъ, также погибшей для просвѣщенія. Поэтому-то найдется много обмолвокъ въ выраженіяхъ и оцѣнкѣ вещей этого біографическаго отрывка, анахронизмовъ чисто нравственныхъ, которые однако, полагаю, не повредятъ его удѣльной заманчивости.
Въ первые же мѣсяцы жизни въ Вандомѣ, Лудвигъ сдѣлался добычею болѣзни, сущность которой была недоступна для нашихъ надзирателей; эта болѣзнь ужаснымъ образомъ глушила развитіе его высокихъ способностей. Привыкнувъ къ свѣжему воздуху, къ независимости собственнаго ученія, къ нѣжнѣйшимъ ласкамъ и попеченіямъ старца, который взлелѣялъ его, пріучившись размышлять подъ открытымъ солнцемъ, онъ при всемъ насилованіи себя, не могъ изгибаться подъ тяжестью школьнаго устава; (3) жить въ четырехъ стѣнахъ, гдѣ восемдесятъ мальчиковъ смирнехонько сидѣли на деревянной скамейкѣ, каждый у своего ящика "Его чувства, до чрезвычайности тонкіе страдали отъ всего въ такой утѣсненной жизни. Духота неизбѣжная въ много-людіи, смрадъ комнаты всегда неопрятной и заваленной скопищемъ съѣстныхъ остатковъ отъ завтрака и ужина, мертвили его обоняніе, это чувство, которое, такъ сказать, крѣпче прочихъ соткано съ мозговымъ составомъ, и производили величайшее потрясеніе въ его мысляхъ, переламывая ихъ во внѣшность. Кромѣ порчи воздуха въ нашихъ учебныхъ залахъ были заведены норки, куда каждый пряталъ свою добычу; напримѣръ, я часто видѣлъ гамъ битыхъ голубей, приготовленныхъ къ празднику, или кушанья украденныя изъ столовой. Наконецъ въ нашихъ залахъ стоялъ огромный камень и въ немъ во всякую пору двѣ полныя кадки, къ которымъ мы каждое утро приходили по очереди мыть лице и руки въ присутствіи надзирателей. Оттуда насъ вели къ столу, гдѣ женщины чесали и пудрили насъ. А какъ наше жилье обметалось однажды въ сутки, то поутрамъ, до пробужденія нашего, оно всегда было въ грязи, и не смотря на множество окошекъ и вышину дверей, воздухъ заглушался безпрерывнымъ испареніемъ отъ кадокъ, прически, норокъ и тысячи затѣй ученическихъ, -- да насъ восемдесятъ.
Недостатокъ въ чистомъ и благоразтворенномъ воздухѣ полей и лѣсовъ, въ которыхъ онъ выросъ, перемѣна привычекъ, порядокъ, строгости, -- всё это тяготило Ламберта. Всегда облокотясь на свой столикъ, и склоня голову на свою лѣвую руку онъ проводилъ часы ученья, смотря на дворъ, на листья древесные или на облака яснаго неба. Иногда казалось, былъ углубленъ въ заданные уроки; но видя неподвижность его руки съ перомъ или страницу тетради совсѣмъ чистую, ректоръ кричалъ ему: t