Этого мало.-- Новая боль, новая печаль.-- Ни у кого нѣтъ перчатокъ. Случалось,-- родители, надзиратель или инспекторъ давали перчатки самому слабому между нами, то старшіе въ классѣ вѣшали эти перчатки на печку, чтобъ засушить ихъ; забавлялись, швыряли; еслижь они и избѣгали своихъ гонителей, то размокали и коробились отъ нерадѣнія. Однимъ словомъ, нельзя было завести перчатокъ. Перчатки означали предпочтеніе, -- а дѣти хотятъ быть равными.
Такія-то различныя страданія угнетали Лудвига Ламберта. Подобно всѣмъ глубокимъ мыслителямъ, которые въ тишинѣ своихъ думъ, пріобрѣтаютъ привычку какого нибудь машинальнаго движенія, у него была страсть играть башмаками, и отъ того въ короткое время онъ ихъ изнашивалъ. При томъ его губы, тонкая и нѣжная кожа на лицѣ, трескались отъ малѣйшаго холоду; его мягкія и бѣлыя руки краснѣли и костенѣли; -- безпрестанно простужался, безпрестанно страдалъ, пока не привыкъ къ Вандомскому быту. Но со всего страдальческою опытностью, все таки ему трудно было, говоря но школьному, думать о своихъ дѣлахъ. Ему надлежало заботиться о своей норкѣ, столикѣ, платьѣ, башмакахъ; беречь чернилы, книги, тетради, перья, наконецъ, -- заниматься всѣми мѣлочами, принадлежащими къ дѣтскому существованію, въ которыя съ неимовѣрною точностію вникали посредственныя и себялюбивыя головы, похищавшія тѣмъ награду первенства и добронравія; но о нихъ никакъ не могъ заботиться ребенокъ исполненный будущаго и влекомый, подъ игомъ блестящаго воображенія, стремительнымъ потокомъ мыслей.
Не все еще. Между учителями и учениками вѣчная борьба, борьба безъ отдыха, которой нѣтъ ничего подобнаго въ обществѣ, -- развѣ только борьба опозиціи съ министерствомъ въ представительномъ правленіи. Но тамъ журналисты и ораторы оппозиціи, не такъ можетъ быть отважны въ удачахъ, не такъ жестоки въ укорахъ при неудачѣ, не такъ язвительны въ насмѣшкахъ, -- какъ дѣти со своими приставниками. Для этой должности недостанетъ и ангельскаго терпѣнія; нельзя много и требовать отъ бѣднаго пастыря, мало награждаемаго за уроки его, иногда нерасторопнаго, -- если онъ выдетъ изъ себя и надѣлаетъ несправедливостей. Тысяча язвительныхъ взоровъ стережетъ его, -- силки на каждомъ шагу -- мудрено-ли что онъ вымѣщаетъ дѣтямъ, слишкомъ зоркимъ на его промахи.-- Ферула, какъ естественное наказаніе за великія шалости, была въ Вандомѣ,-- ultima ratio Patrum. Забвеніе обязанностей, невыученные уроки, разныя шалости, получали pensum. Но оскорбленное самолюбіе учителя всегда изъяснялось ферулою.
Изъ всѣхъ нашихъ страданій физическихъ, самое жестокое доставалось намъ отъ этой мѣдной дощечки шириною въ два пальца, которая переводила на наши слабыя руки всю силу, всю досаду раздраженнаго приставника. Для полученія этой классической корректуры, виноватый становился на колѣни среди залы. Сперва надлежало сойти со скамейки, приколѣниться у каѳедры, и выносить любопытные, а часто и насмѣшливые взгляды товарищей. Для чувствительныхъ душъ такія приготовленія были двоимая казнь, почти подобная переходу изъ дворца на Гревскую площадь къ эшафоту, -- какой случился нѣкогда съ однимъ осужденнымъ. Смотря по свойствамъ, однѣ заливались горячими слезами прежде или послѣ ферулы, другіе напротивъ, стоически выносили боль; но въ страшномъ ожиданіи ея, даже самые отважные не могли скрыть судорожнаго движенія въ лицѣ.
Лудвигъ Ламбертъ не выходилъ изъ подъ ферулъ, и за это въ особенности былъ обязанъ упражненію природной способности, которой и самъ не зналъ въ себѣ. Когда приставниково -- ты ничего не дѣлаешь: насильно исторгало его изъ глубины думъ, то часто подъ бременемъ мыслей, невольно бросалъ онъ въ этого человѣка взглядъ, исполненный какого-то дикаго презрѣнія. Этотъ взглядъ, безъ сомнѣнія, электрически потрясалъ учителя и грызъ его въ самой глубинѣ, своею безмолвной эпиграммой; потому-то ему и захотѣлось отвадить ученика отъ этого нестерпимаго взгляда, и запретить душѣ его сквозить глазами и метаться молніей въ души другихъ.
Въ первый разъ лишь только святой отецъ отвѣдалъ такого струистаго презрѣнія, онъ произнесъ эти незабвенныя слова:
-- Если ты еще посмотришь на меня такимъ образомъ, Ламбертъ, то получишь Ферулу.
При этихъ словахъ всѣ носы вспорхнули вверхъ, всѣ глаза перелетали отъ учителя къ Лудвигу. Такая пошлая выходка вызвала снова громовый взглядъ моего сосѣда на отца наставника.
Отсюда затѣялась между Ламбертомъ и надзирателемъ ссора, разрѣшившаяся нѣсколькими ферулами и открывшая ему гибельную силу его взгляда.
Несчастный поэтъ съ такимъ нервическимъ составомъ, часто мечтательный какъ женщина, одержимый постоянною задумчивостію, болѣзнуемый своимъ геніемъ, какъ неопытная дѣвушка первою любовью, которую называетъ, но еще не знаетъ; ребенокъ такой сильный и слабый, пересаженный Коринною изъ прекрасныхъ и цвѣтущихъ луговъ въ школьную раму, гдѣ каждый умъ, каждое тѣло, не смотря на объемъ способностей и сложенія, непремѣнно должны втиснуться въ форму ея устава и отчеканить на себѣ его однообразіе, какъ золото подъ ударами чеканнаго станка; -- Лудвигъ Ламбертъ перешелъ всѣ степени страданій и тѣломъ и душею.