Усаженный на скамейкѣ въ области своего ящика, избитый ферулою, измученный болѣзнію, стѣсняемый во всѣхъ своихъ чувствахъ и опоясанный ремнемъ своихъ несчастій, онъ вынужденъ былъ предать оболочку свою на безчисленныя школьныя тиранства. Подобно мученикамъ, улыбавшимся въ минуту казни, онъ отлеталъ на небеса, доступныя его чистѣйшимъ созерцаніямъ; -- и можетъ быть внутренняя жизнь эта, помогала ему прозирать въ таинства, которымъ онъ такъ вѣровалъ!
Наше своеволіе, неуказанныя упражненія, наружная лѣнь, постоянная безчувственность, и отвращеніе наше къ обязанностямъ и pensum, -- все это ославило насъ негодными мальчиками, безъ надежды исправленія. Учители презирали насъ; товарищи, отъ которыхъ мы тщательно скрывали тайну исключительнаго ученія нашего, чтобъ избѣжать ихъ насмѣшекъ, -- также ни во что насъ неставили.
Такое отовсюдное уничиженіе, столь несправедливое со стороны монаховъ, было очень естественно для соучениковъ: мы не умѣли играть въ мячикъ, не бѣгали, боялись ходуль. Во дни всепрощенія или когда сверхъ чаянія улучали свободную минуту, мы не дѣлили съ ними ни одной изъ ихъ забавъ. Чуждые ихъ удовольствіямъ, одни задумчиво сиживали мы подъ какимъ ни будь деревомъ. Тогда Поэтъ-и-Пиѳагоръ составляли исключеніе, -- жизнь внѣ общей жизни. Тонкой инстинктъ, самолюбіе учениковъ столь зоркое, давали имъ провидѣть въ насъ умы, поставленные выше или ниже ихъ умовъ. Отсюда,-- одни насъ ненавидѣли за безгласную нашу аристократію, а другіе презирали за безполезность. Можетъ быть они и мы, вовсе безотчетно, питали между собою такія чувства.
Точно какъ двѣ мышки, притаившіяся въ углу залы, за своими столиками, постоянно просиживали мы часы ученія и роздыховъ. Такое вывихнутое положеніе могло, и въ самой вещи поставило насъ въ состояніе борьбы со всѣми. Поч ты всегда забытые, мы оставались тамъ спокойны, полущастливы, какъ два украшенія, которыхъ недоставало для симметріи вы залѣ. Иногда же самые дерзкіе изъ товарищей надоѣдали намъ, желая похвастать надъ нами своею силою; мы отвѣчали презрѣніемъ, и -- побои градомъ сыпались на Поэта-и-Пиѳагора.
Бездѣйствіе Ламберта длилось многіе мѣсяцы. Не умѣю описать задумчивости его пожиравшей. Лудвигъ исказилъ многія изъ лучшихъ моихъ произведеній... Мы вмѣстѣ сочиняли тогда Lépreux de la Vallé;e d'Aoste, и испытали ощущенія выраженные въ книгѣ Местра прежде нежели я прочелъ её. Сочиненіе легко можетъ пробудить воспоминанія дѣтства, но никогда не возметъ надъ ними верхъ. Элегіи., вдохновенныя въ меня вздохами Ламберта, гораздо чувствительнѣе самыхъ лучшихъ страницъ Рене. Но можетъ быть также нельзя уподоблять мученій причиняемыхъ страстію, которую справедливо или нѣтъ, запрещаютъ законы, страданіямъ несчастнаго ребенка, тоскующаго по свѣтѣ солнца, но росѣ пустынной и свободѣ. Рене былъ рабъ желанія, Лудвигъ Ламбертъ былъ весь душа-рабъ. При равныхъ дарованіяхъ, чувство самое трогательное или основанное на желаніяхъ истинныхъ и потому чистыхъ, несравненно выше поддѣльныхъ воплей генія.
Долго размышляя подъ густою липою нашего двора, Лудвигъ говорилъ мнѣ одно слово, но это слово отзывалось глубокою мыслію.
-- Какъ счастливъ я, вскричалъ онъ однажды; встрѣчаются блаженныя минуты, въ которыя мнѣ кажется что стѣны въ классѣ падаютъ, и что я, не знаю гдѣ-то, въ поляхъ! Какое наслажденіе уноситься думою, какъ птица всѣмъ своимъ полетомъ!...
Почему природа такъ щедра на зеленый цвѣтъ? спросилъ онъ у меня. Почему такъ мало въ ней прямыхъ линей?
Для чего человѣкъ не терпитъ кривизны въ произведеніяхъ своихъ?...
Слова эти проявляли долговременный полетъ въ пространствѣ. Точно, онъ видѣлъ цѣлые ландшафты и вдыхалъ ароматы дубравъ. Это, -- живая и выспренняя элегія: -- всегда молчаливъ, самоотверженъ; страдалецъ, никогда не произносившій: -- страдаю!...