Для этого орла былъ тѣсенъ міръ, а его томили въ четырехъ стѣнахъ тѣсныхъ и грязныхъ.
Такимъ образомъ жизнь его долженствовала быть идеальною, въ полномъ смыслѣ слова. Презирая, почти ничтожное ученіе, на которое мы были осуждены, онъ шелъ воздушною стезей, вполнѣ отрѣшенный отъ всего насъ окружавшаго. Влекомый потребностію подражанія, столь свойственною дѣтямъ, я старался всѣми мѣрами сообразоваться съ его бытіемъ, и онъ тѣмъ скорѣе вдохнулъ въ меня страсть къ тому роду сна, въ который глубокая созерцательность погружаетъ тѣло, что я былъ моложе, мягче для принятія впечатлѣній. Потому-то мы привыкли какъ любовники, вмѣстѣ думать и дѣлиться своими думами.
Уже его созерцательныя ощущенія достигли той зоркости, которая-неотъемлемо должна быть удѣломъ великихъ мозговъ, и часто подводить имъ къ безумію.
-- Ощущаешь ли, подобно мнѣ, спросилъ онъ однажды, невольное дѣйствіе мысленныхъ страданій? Напримѣръ, если я живо представляю себѣ, какъ лезвее моего перочиннаго ножа вошло въ мое тѣло, то въ тотъ же мигъ чувствую острую боль, какъ бы въ самомъ дѣлѣ что меня кольнуло: только недостаетъ крови. По такое удивительное ощущеніе внезапно настигаетъ меня какъ вихрь потрясающій безмолвіе. Что скажешь?-- Какова мысль,-- возбуждать физическія страданія!
Когда онъ изъяснялъ мнѣ тончайшія мысли свои, то мы вмѣстѣ простодушно призадумывались, отыскивая въ самихъ себѣ невыразимые явленіи, относящіеся къ родословію мысли, которую надѣялся онъ уловить до малѣйшаго развитія, и современемъ начертать невѣдомый составъ ея. Потомъ, послѣ споровъ, нерѣдко съ примѣсью ребячества, пламенѣющіе глаза Ламберта искрились неизъяснимымъ взглядовъ; онъ пожималъ руку мою; изъ души его вырывалось слово, и кратко высказывало его душу.
-- Мыслить, есть видѣть!... сказалъ онъ однажды, будучи вызванъ возраженіемъ моимъ касательно основы нашей организаціи.
Его намѣреніе изучать существо мысли, заставило его съ нѣкоторою гордостью принять жизнь безпрерывныхъ лишеній, на которыя осуждала насъ и наша лѣность, и пренебреженіе къ обязанностямъ. Онъ имѣлъ нѣкоторое сознаніе собственной цѣны, которое свѣжило его въ нощныхъ бдѣніяхъ. Съ какимъ услажденіемъ ощущалъ я отдѣйствіе души его надъ моею! Сколько разъ, на нашей уединенной скамейкѣ, вмѣстѣ читывали мы одну и ту же книгу, во взаимномъ самозабвеніи, не покидая другъ друга, и зная что мы оба тутъ,-- плавали въ океанѣ размышленій, какъ двѣ рыбки въ одной и той же водѣ!... Жизнь наша только растительная на взглядъ, плодотворилась сердцемъ и умомъ. Ощущенія, мысли, были для насъ великія событія.
Совершенную власть Ламбертову надъ моимъ воображеніемъ, я еще и до сихъ поръ чувствую. Дѣйствительно, я слушалъ его расказы, окрашенные чудеснымъ, съ тою жадностію, которая въ дѣтяхъ и взрослыхъ такъ сладко пожираетъ всѣ росказни, гдѣ истина прикрыта самыми нелѣпыми чертами, страстъ его къ таинственности и легковѣріе, сродное дѣтямъ, часто увлекали насъ въ разговоры о небѣ и адѣ. Тогда Лудвигъ, изъясняя Шведенборга, старался внушить мнѣ свое вѣрованіе въ ангеловъ (4). Даже въ самыхъ невѣрныхъ сужденіяхъ его проглядывали разительныя наблюденія о могуществѣ человѣка, придававшія его слову печать истины, безъ которой нѣтъ ничего возможнаго ни въ какомъ искуствѣ. Потомъ романическая развязка, его приданое судьбѣ человѣка, пуще вовлекала его воображеніе въ чрезмѣрности. Не въ колыбели-ли народовъ родились всѣ кумиры ихъ? А сверхъестественные духи, приводящіе ихъ въ трепетъ, не есть ли олицетвореніе ихъ ощущеній и потребностей уже рослыхъ?... (5).
Еще уцѣлѣли въ моей памяти разговоры Ламбертовы и мои, полные поэзіи, на счетъ Шведскаго Барона, котораго творенія изъ любопытства я читалъ послѣ, чтобъ лучше изложить то, что пишу.
Мы находили въ себѣ два существа различныя. По мнѣнію Шведенборга, ангелъ есть существо, въ которомъ внутреннее всегда торжествуетъ надъ чувственнымъ.