Хочетаъ ли человѣкъ внять призванію быть ангеломъ?... Онъ долженъ съ той минуты, когда мысль укажетъ ему двойное бытіе его, питать свою нѣжную и божественную природу ангела. Если же, не имѣя такого просвѣтленнаго воззрѣнія на свой составъ, дозволяетъ чувственности господствовать, вмѣсто того чтобы растить жизнь духа, то всѣ душевныя силы его становятся игрушкою чувствъ тѣлесныхъ, и ангелъ непримѣтно погибаетъ въ этомъ овеществленіи обѣихъ естествъ. Напротивъ, ежели внутреннему онъ даетъ приличную пищу, то душа осиливаетъ вещество, и старается разъединиться съ нимъ. И когда такое разъединеніе послѣдуетъ подъ формою, которую мы зовемъ Смерть, то ангелъ уже довольно крѣпкій, чтобъ сбросить земную оболочку, начинаетъ истинную жизнь.
Безконечное разно-качествованіе людей можно объяснить только этимъ двойнымъ бытіемъ: оно и доказываетъ, и даетъ ясное понятіе о той разнокачественности. Въ самомъ дѣлѣ, разстояніе между человѣкомъ, котораго одеревенѣлая умственность осуждаетъ на видимую одурѣлость, и тѣмъ, который упражненіемъ духовнаго существа своего, развилъ его силу, должно убѣдить насъ, что между геніями и не геніями тоже разстояніе, какое между зрячимъ и слѣпымъ.
Эта мысль до безпредѣльности расширяющая наше созданіе, подаетъ нѣкоторымъ образомъ ключь къ небесамъ.
Твари по видимому перемѣшанныя здѣсь, въ самой вещи, смотря по совершенству ихъ внутренняго существа, живутъ въ сферахъ совершенно отдѣльныхъ свойства и самый языкъ однѣхъ вовсе; чужды для другихъ. Въ мірѣ незримомъ, какъ и въ дѣйствительномъ, пришлецъ изъ низшихъ степеней, появившійся въ высшемъ избранномъ кругѣ, не бывъ того достойнымъ, не только не понимаетъ ни привычекъ ни рѣчей ихъ, но еще присутствіе его парализуетъ и сердца и голоса.
Въ Божественной Комедіи Данта, проглядываетъ только легкій очеркъ этихъ сферъ, которыя начинаясь въ мірѣ горестей возносятся круговымъ движеніемъ въ небеса.
Книга Шведенборга останется навсегда произведеніемъ свѣтлаго ума, нащитавшаго бездну явленій, которыми ангелы открываютъ себя среди человѣковъ.
Такое глубокое ученіе, которое пыльче стараюсь выразить кратко, логически, было представлено мнѣ Ламбертомъ со всѣми обольщеніями таинственности, Обернутой пеленою особеннаго языка тайнологовъ, языка темнаго, полнаго отвлеченностей, и столь живо печатлѣющагося въ умѣ, что ѣдкость нѣкоторыхъ книгъ Якова Бема, Шведенборга или Г-жи Гіонъ, (6) вводитъ въ страну мысленныхъ фантазій, столь же чудовищныхъ, какъ и фантазіи отъ упоенія опіумомъ.
Ламбертъ высказывалъ мнѣ про таинственный бытъ такой чудный, и такъ живо потрясавшій воображеніе, что у меня кружилась голова. И я не менѣе его любилъ погружаться въ этотъ міръ незримый для чувствъ, гдѣ для каждаго такъ хорошо, -- представляютъ ли его подъ безпредѣльною формою вѣчности, или одѣваютъ вымыслами Басни. Такія сильныя отдѣйствіи души на самою себя, невольно разкрыли мнѣ крѣпость ея, и пріучили работать мыслями.
Что же касается до Ламберта, то онъ все изъяснялъ своею системою объ ангелахъ. Чистая любовь, такъ говорилъ онъ, та любовь, о которой мечтаютъ въ юности, есть соприкосновеніе двухъ ангельскихъ природъ, и ничто не можетъ выразить горячности его желанія встрѣтить ангела-женщину И кто же больше, его, могъ вдохнуть и ощущать любовь!
Если что можетъ дать понятіе о тонкости ощущеній, то это безъ сомнѣнія врожденная любезность и доброта, сквозившія въ чувствахъ его, словахъ, поступкахъ и малѣйшихъ движеніяхъ, наконецъ во взаимности насъ соединявшей. Отъ него ли что было, отъ меня-ли, -- въ томъ не было никакого различія. Мы поочередно поддѣлывались подъ свои почерки, и всегда одинъ изъ насъ работалъ за двоихъ. Когда мнѣ или ему нужно было кончить книгу и отдать математическому учителю, -- тотъ дочитывалъ, а его урокъ и pensum готовилъ другой. Мы раздѣлывались со своими уроками какъ съ податью на наше спокойствіе. Часто они были, если память меня не обманываетъ, удивительно превосходны когда Ламбертъ ихъ составлялъ. Но прослывъ бездарными, мы подвергались строжайшему разбору пристрастнаго учителя, предававшаго нашу работу даже на поруганіе товарищамъ.