Когда я шелъ выходнымъ дворомъ, Ламбертъ прильнулъ къ рѣшетчатому окну столовой, чтобы еще насмотрѣться на меня. По неотступности моей, матушка выпросила ему позволеніе отобѣдать съ нами въ гостинницѣ; и въ свою очередь, вечеромъ, я отвелъ его къ роковому порогу училища. Никогда любовники разставаясь не проливали столько слёзъ какъ мы!
-- Итакъ прощай милый!... Я остаюсь одинъ въ этой пустынѣ, сказалъ онъ, указывая на обширные дворы, гдѣ играли и забавлялись двѣсти воспитанниковъ. Когда усталый, полумертвый возвращусь я изъ продолжительныхъ странствованій по степямъ мысли, то въ чьемъ сердцѣ отдохну я? Одинъ мой взглядъ высказывалъ тебѣ все; а теперь кто пойметъ меня?... Прощай!-- О если бы я никогда не зналъ тебя, не зналъ бы и ужасной потери моей ...
-- А со мною, отвѣчалъ я ему, что станется со мною?... Положеніе мое не въ тысячу ли кратъ ужаснѣе?... Тамъ, ничего не будетъ для меня утѣшительнаго.
Онъ покачалъ головою; -- движеніе сквозившее прелестію смѣшанною съ невыразимою горестію; -- такъ мы разстались. Я опять съ нимъ видѣлся въ послѣдствіи; но не узналъ прежняго, огненнаго Ламберта!...
Во время разлуки нашей, Лудвигъ Ламбертъ, былъ вышиною въ пять футъ два дюйма: и не выросъ больше. Въ лицѣ его, получившемъ необъятную выразительность, проглядывала необыкновенная доброта души. Его ангельское терпѣніе, -- слѣдствіе суроваго обхожденія съ нимъ; безпрерывное сосредоточеніе внутрь себя -- потребность его созерцательной жизни, изгладили въ его взорахъ ту дерзкую горделивость, которая нравится въ нѣкоторыхъ людяхъ, и которою онъ еще такъ недавно поражалъ нашихъ учителей. Въ чертахъ его сіяло мирное чувство и плѣнительная ясность, безъ всякой примѣси язвительнаго или насмѣшки, -- чистый образъ силы въ полномъ сознаніи ея. Руки прелестныя, соразмѣрно длинныя и всегда почти влажныя. Весь составъ его -- чудо достойное скульптуры. Но наши сѣрые мундиры съ позолоченными пуговицами, короткіе панталоны, придавали видъ самый безобразный, такъ что совершенная соразмѣрность и живописность тѣла Ламбертова была видна только въ купаньи. Когда мы плавали въ нашемъ Лоарнскомъ прудѣ, Лудвигъ отличался бѣлизною своею, которая мелькала между разноцвѣтными кожами нашихъ товарищей, съёженными отъ воды и омрамороваиными отъ холоду. Онъ какъ цвѣтокъ, видомъ красивъ, пріятенъ въ движеніяхъ, слегка оцвѣченъ, -- не дрожалъ выйдя изъ воды, можетъ потому, что всегда некалъ солнца, бросаясь на дернъ какъ молодой павлинъ.
Лудвигъ ѣлъ мало, пилъ только воду; и вообще презиралъ всякую въ отношеніи себя изысканность. По привычкѣ, онъ склонялъ голову на лѣвую сторону и облакачивался такъ часто, что рукава его всегда были изтерты.
Помнится, -- онъ утверждалъ, что самое лучшее сочиненіе, какое нынче нужно, бы предпринять: -- это исторія первоначальной церкви. Никогда онъ не возносился такъ піитически, какъ въ минуту вечернихъ бесѣдъ, обнимая необыкновеннымъ взглядомъ своимъ чудеса, совершавшіяся силою воли, въ ту великую эпоху невинности и вѣры.
-- Явленія, бывшія почти при всѣхъ мукахъ, столь мужественно понесенныхъ Христіанами, и распространеніе ихъ вѣры, не доказываютъ ли, говорилъ онъ, что вещественныя средства власти ничтожны противу силы мышленія и воли человѣческой? Всякой можетъ по этому дѣйствію, произведенному волею всѣхъ, заключать о своей отдѣльной волѣ,
Я не намѣренъ излагать его мнѣнія о поэзіи и литературѣ, ни сужденій его о лучшихъ произведеніяхъ нашего языка. Ни мало не любопытно приводить здѣсь мнѣнія, сдѣлавшіяся почти пошлыми, но которыя въ устахъ ребенка казались необыкновенными. Чтобъ выразить въ двухъ словахъ талантъ его: онъ писалъ Задига и Разговоръ Силы и Евкрата. Строжайшая правдивость его понятій заставляла его желать во всякомъ сочиненіи, прежде всего, пользы; а разборчивость ума требовала новизны мысли и формы.
Возносясь выше общества, которое зналъ только по книгамъ, онъ судилъ о немъ сухо.