Итакъ, по его же опредѣленію, Ламбертъ былъ весь сердце и мозгъ.
По моему, его созерцательная жизнь имѣла три фазиса.
Привыкнувъ съ малолѣтства къ преждевременной дѣятельности, можетъ по болѣзненному расположенію или по совершенству органовъ, внѣшнія силы его стѣснялись игрою внутреннихъ чувствъ и преизобилованіемъ мозговой жидкости. Какъ мыслителю, ему надлежало утолять жажду мозга своего, который стремился притянуть къ себѣ всѣ понятія. Отсюда его чтеніе; отъ чтенія -- думы, которыя научили его давать вещамъ самое простое выраженіе, погружать ихъ въ самаго себя, и тамъ изучать ихъ сущность.
Благодѣянія этого блистательнаго періода, наступающаго у прочихъ людей, развѣ только послѣ долговременнаго ученія, выпали на долю Ламберта въ самомъ младенчествѣ, счастливомъ младенчествѣ, разцвѣтшемъ въ ученическихъ наслажденіяхъ поэта. Съ той черты, на которой большая часть умовъ останавливается, Ламберту надлежало только еще начать свое странствіе въ новые міры познаній.
Здѣсь, не зная самъ того, онъ создалъ себѣ жизнь алчную, исполненную потребностей -- ненасытную. Чтобъ существовать, ему непремѣнно нужно было безпрестанно бросать добычу въ пропасть, которую онъ разверзъ въ себѣ.-- Подобно созданіямъ въ вещественномъ быту, -- не могъ ли онъ погибнуть за недостаткомъ пищи, отъ чрезвычайности обманутаго алканія?-- Такая жадность, проникшая внутрь души, не должна ли была довести ее, какъ тѣла пресыщенныя алкоголью, до мгновеннаго возгорѣнія?
Этотъ первый фазисъ ума мнѣ неизвѣстенъ. Только теперь, я могу объяснить себѣ необыкновенную плодовитость его и дѣятельность. Тогда Ламберту было тринадцать лѣтъ,
Я провелъ съ нимъ только первые дни его втораго фазиса. Здѣсь Ламбертъ, -- можетъ это и спасло его, -- впалъ во всѣ несчастія нашей школьной жизни, и разточилъ избытокъ своихъ мыслей. Перейдя отъ вещей къ ихъ точному выраженію, отъ словъ къ ихъ идеальной сущности, отъ этой сущности къ основнымъ началамъ; наконецъ все отвлекая, онъ домогался, чтобъ не умереть -- новой нищи, новыхъ созерцаній. Обузданный бѣдствіями училища и болѣзнями тѣлесными, онъ началъ углубляться внутрь себя, разгадалъ ощущенія и провидѣлъ новыя знанія -- истинную груду понятій.
Остановленный въ теченіи своемъ и слишкомъ слабый еще, чтобы созерцать высшія сферы, онъ разсматривалъ самаго себя внутренно. Тогда онъ мнѣ представилъ борьбу мысли съ ея отдѣйствіемъ на себя самою, произведенную желаніемъ похитить тайну своей природы; это тоже, еслибъ врачъ, сталъ изучать свойство собственной болѣзни.
Я хотѣлъ бы утаить отъ глазъ свѣта -- имя, черты лица, видя, и жизнь той женщины -- ангела, которой такъ жадно искалъ Ламбертъ, утаить за тѣмъ собственно, чтобъ только одному знать тайну ея существованія и схоронить далеко въ моемъ сердцѣ. Я счелъ себѣ долгомъ, не смотря на всю трудность, попытаться описать юность Лудвига, эту сокровенную жизнь, которой обязанъ сладостными часами и пріятнѣйшими воспоминаніями безпечной юности моей: за исключеніемъ утихъ двухъ лѣтъ -- я только томился и скучалъ.
Конечно, я слишкомъ разпространялся. Но не проникнувъ во всю обширность сердца и ума Ламбертова, -- два слова, которые не вполнѣ еще изображаютъ безконечные переливы его внутренней жизни, -- почти невозможно было бы понять третій Фазисъ его созерцательной жизни, равно неизвѣстный свѣту и мнѣ, по въ сокровенную наготу котораго, мнѣ было позволено заглянуть на нѣсколько часовъ,