-- Къ несчастію, отвѣчалъ я ему, не есть ли это слѣдствіе именно его крѣпкой организаціи? Если онъ въ самомъ дѣлѣ сталъ добычею этого припадка, еще не испытаннаго во всѣхъ его измѣненіяхъ, и который мы привыкли называть сумасшествіемъ, то я отношу главную причину къ его страсти. Занятія, образъ жизни, довели его силы и способности до той степени, выше которой малѣйшій излишекъ напряженія, невыносимъ для натуры. Любовь совсѣмъ разбила или вознесла ихъ на новую степень, на которую можетъ быть клевещемъ, называя, не знавши свойствъ ея...
-- Милый господинъ мой, возразилъ старикъ внимательно выслушавъ меня, ваше сужденіе безъ сомнѣнія логическое; но я не понимаю, какимъ образомъ Лудвигъ ослабѣлъ отъ своихъ чрезмѣрныхъ силъ. А когда и пойму, то это печальное знаніе, утѣшитъ ли меня въ потерѣ?
Дядя Ламберта принадлежалъ къ числу людей, живущихъ только сердцемъ.
На другое утро я отправился въ Вильнуа, и добрый старикъ проводилъ меня до заставы города Блоа; а когда мы взъѣхали уже на дорогу къ Вильнуа, -- онъ остановился и сказалъ:
-- Я не поѣду туда. Не забудьте что я вамъ говорилъ; и передъ дѣвицею Вильлуа не показывайте и вида, что вамъ извѣстно помѣшательство Лудвига.
Потомъ остановясь на томъ мѣстѣ гдѣ мы растались, онъ все смотрѣлъ за мною въ слѣдъ, пока не потерялъ изъ вида.
Съ невыразимымъ ощущеніемъ я подходилъ къ замку Вильнуа. Мысли мои росли на каждомъ шагу по той дорогѣ, по которой Лудвигъ столько разъ ходилъ, гдѣ сердце его лелѣяла надежда, душа возносилась подстреканіями любви. Кустарники, деревья, всѣ прихоти извилистой дороги, края которой обрѣзывались небольшими канавками, все чрезвычайно занимало меня. Тамъ-то хотѣлось мнѣ отыскать мысли и впечатлѣнія жалкаго товарища моего. Конечно его вечернія бесѣды на краю этого пролома, куда любезная приходила встрѣчать его, открыли дѣвицѣ Вильнуа всѣ таинства этой нѣжной и великой души, -- какъ нѣсколько лѣтъ назадъ она была открыта мнѣ. Но изъ всего, что меня подстрекало и придало моему пилигримству безпредѣльную жажду любопытства, между всѣми чувствами благоговѣнія меня сопровождавшими, всего болѣе занимало меня необычайное вѣрованіе дѣвицы Вильнуа, о которомъ старикъ мнѣ наговорилъ.
Заразилась ли она отъ времени помѣшательствомъ своего друга, или до того изучила его душу, что легко могла разумѣть даже самыя мутныя его мысли? Я терялся въ этой чудной задачѣ чувства, которое превышало самыя прекраснѣйшія внушенія любви и всю глубину ея самоотверженія. Умереть одному за другаго, есть жертва почти пошлая. Сохранить вѣрность первой любви, есть подвигъ обезсмертившій дѣвицу Дюпюи; и когда Наполеонъ и Лордъ Байронъ имѣли послѣдователей въ томъ, что они любили, то позволительно удивляться этой вдовѣ Болинброка; но дѣвица Дюпюи могла жить воспоминаніемъ многихъ лѣтъ блаженства, тогда какъ дѣвица Вильну а извѣдала только первыя движенія любви; -- это высшей степени образчикъ самопреданности. Безумная -- она недосягаема;, но понимая и объясняя безуміе, она присоединила къ прелести сердца, -- превосходное произведеніе физіологіи, достойное изученія.
Лишь только я примѣтилъ высокія башни замка, видъ которыхъ конечно не разъ приводилъ въ трепетъ бѣднаго Ламберта, сердце мое сильно забилось, оттого что я, можно сказать, природнился къ жизни и положенію его, приводя на память всѣ приключенія нашей юности.
Наконецъ я пришелъ на большой пустой дворъ, и даже въ переднюю, никого не встрѣтя. Однако шумъ моихъ шаговъ вызвалъ старушку, которой отдалъ я письмо отъ Г. Лефевра къ дѣвицѣ Вильнуа. Тотчасъ она отнесла его и возвратясь ко мнѣ, проводила въ низкую залу, обложенную чернымъ и бѣлымъ мраморомъ, -- жалюзи спущены, -- въ глубинѣ залы я у видѣлъ, но не явственно, Лудвига Ламберта.