Разборъ слова, его начертаніе, исторія -- были для Ламберта источникомъ продолжительныхъ думъ; это не тѣ мечты врожденныя, которыя пріучаютъ ребенка къ явленіямъ нашего быта, изощряютъ понятливость нравственную или физическую, не та работа невольная, которая но времени только приноситъ плоды, развивая умъ и нравъ. Нѣтъ! Лудвигъ обнималъ факты изъясняя ихъ, пріискивая въ то же время съ тончайшею дальновидностью и причину, и конецъ. Такимъ образомъ по чудной игрѣ природы, которую не рѣдко она позволяетъ себѣ, и которою подтверждается истина такого сосредоточеннаго внутрь себя существованія, -- онъ могъ съ четырнадцатилѣтняго возраста, легко излагать такія мысли, глубину которыхъ, едва я понималъ, и то не совершенно, спустя долгое время.

Часто, говаривалъ онъ въ послѣдствіи, разсказывая мнѣ о своемъ чтеніи, часто я съ неописаннымъ услажденіемъ странствовалъ на одномъ словѣ, какъ на кораблѣ, по пучинамъ прошедшаго. Отправясь изъ Греціи, я пріѣзжалъ въ Римъ и перелеталъ пространство лѣтъ современныхъ. Какую прекрасную книгу можно составить пересказывая жизнь и приключенія одного слова! Вѣроятно оно получило различныя впечатлѣнія отъ происшествій которымъ служило; потомъ смотря по мѣстамъ, отъ него возникали разнообразные понятія; но не важнѣе ли еще тройственное разсматриваніе: души, тѣла и движенія слова?-- Или отвлекая силу, дѣйствіе слова, -- не значитъ ли утонуть въ океанѣ мышленія, разсматривая его только въ немъ самомъ?... Не цвѣтится ли большая часть словъ тою мыслію, которой внѣшнюю жизнь они рисуютъ? Чей умъ изобрѣлъ его? Если требуется много умственности чтобы создать одно слово, то какова же должна быть незримая давность языка человѣческаго? Чрезъ соединеніе буквъ, ихъ вида, ихъ начертанія въ составѣ слова, сквозитъ во всѣхъ земляхъ то невидимое существо, котораго образъ есть слово.-- Не видимъ ли въ словѣ vrai какой-то родъ фантастической правоты, а въ краткомъ звукѣ его -- необъятный образъ наготы и дѣвственной простоты истиннаго во всемъ. Какая-то особенная свѣжесть въ этомъ слогѣ!... Для примѣра я взялъ выраженіе понятія отвлеченнаго, не желая объяснять предложеніе словомъ, которое очень легко знакомитъ съ нимъ, -- таково слово tourniquet, гдѣ всё говоритъ чувствамъ. Не то ли же и каждый глаголъ? Всѣ они напитаны живою силою, (1) которую заимствовали отъ души, и опять ей возвращаютъ чрезъ таинственное дѣйствіе и чудное отдѣйствіе (2) между словомъ и мыслію... Такъ пламенный обожатель столько же любви почерпаетъ на устахъ своей любимицы, сколько самъ передаетъ ей.-- Однимъ своимъ начертаніемъ, слова животворятъ въ нашемъ умѣ тѣ созданія, которыхъ они суть одежда, призракъ, оболочка Подобно всѣмъ существамъ, они имѣютъ свою сферу, и только въ ней вполнѣ могутъ дѣйствовать и развивать ихъ свойства ... По этотъ предметъ требуетъ можетъ быть особой науки! .

И онъ пожималъ плечами какъ бы желая сказать мнѣ:

-- Мы всё и ничего!...

Впрочемъ, страсть Лудвига къ чтенію находила безпрерывную пищу. Дядя его имѣлъ до трехъ тысячь томовъ; и такое библіографическое сокровище ничего ему не стоило, потому что досталось послѣ ограбленныхъ во время революціи замковъ и монастырей. Старикъ въ санѣ священно-проповѣдника, -- употребимъ его собственное выраженіе, -- за кусокъ хлѣба, могъ выбирать лучшія творенія изъ драгоцѣннѣйшихъ собраній, которые продавались на вѣсъ за самую бездѣлицу.

Въ теченіе трехъ лѣтъ, Лудвигъ Ламбертъ извлекъ сущность всѣхъ книгъ въ библіотекѣ своего дяди, которыя точно стоили труда, -- прочесть.

Посредствомъ чтенія зоркость его понятій сдѣлалась въ немъ чуднымъ явленіемъ. Онъ разомъ окидывалъ семь и восемь строкъ, и умъ его обнималъ смыслъ ихъ съ быстротою равною быстротѣ взгляда. Часто одного слова въ періодѣ, достаточно ему было чтобъ уловить цѣлую мысль.-- Память неимовѣрная.-- Онъ помнилъ съ одинаковою точностію все: что пріобрѣлъ чтеніемъ, разговоромъ и размышленіемъ. Наконецъ, онъ зналъ на перечетъ мѣста, имена, слова, вещи и образы. И не только свободно припоминалъ по желанію предметы, но даже въ самомъ себѣ вновь усматривалъ ихъ, свѣтло, ясно, свѣжо, какъ бы въ первый разъ ему представились.

Такая сила памяти касалась и до едва ощутимыхъ дѣйствій разумѣнія. По словамъ его, онъ припоминалъ даже самый покрой мыслей въ книгѣ изъ которой извлекалъ ихъ, и всѣ расположенія души своей, даже самыя давнишнія. Посредствомъ такой, почти сверхъ естественной способности, память могла легко пересчитать ему всѣ степени его успѣховъ и цѣлую жизнь ума, начиная отъ первоначальнаго понятія до послѣдняго развитія, отъ самой нестройной мысли до совершенной ясности. Умъ его съ дѣтства пріученный къ такому трудному сосредоточенію внутреннихъ силъ человѣческихъ, вынималъ изъ этого обильнаго архива ты у необычайныхъ образовъ, дѣйствительныхъ, свѣжихъ, которыми питался онъ во всё время свѣтлыхъ созерцаній своихъ.

-- Мнѣ стоитъ только, говаривалъ онъ на своемъ языкѣ, которому сокровищница памяти, придавала летучую оригинальность.-- Мнѣ стоитъ только зажмуриться, и -- тотчасъ вхожу внутрь себя: тамъ нахожу черную комнату, въ которой всѣ событія природы отливаются въ видѣ гораздо чистѣйшимъ того, въ какомъ они же представляются внѣшнимъ моимъ чувствамъ.

Уже на двѣнадцатомъ году, его воображеніе, изощренное безпрерывнымъ упражненіемъ всѣхъ умственныхъ силъ, до того дошло, что смотрѣлъ ли онъ на что, или читалъ о томъ -- вещи представлялись уму его съ одинаковою живостью, потому ли, что онъ доходилъ по сходству (analogie) или одаренъ былъ, -- скажемъ -- вторымъ зрѣніемъ, которымъ обнималъ природу.