Первый горохъ за первое пирожное.
Столы были у насъ предлинные, безпрестанная мѣна кушаньями способствовала шумному движенію, и мы говорили, ѣли и дѣйствовали съ бѣглостью безпримѣрной. Говоръ трехъ сотъ мальчиковъ, появленіе и уходы слугъ, перемѣняющихъ тарелки, приносящихъ кушанье и подающихъ хлѣбъ, выговоры начальниковъ, представляли зрѣлище единственное въ своемъ родѣ, удивлявшее всѣхъ посѣти гелей.
Чтобъ усладить нѣсколько отчужденную жизнь нашу, лишенную материнскихъ ласкъ и всякаго сообщенія съ внѣшностью, святые отцы позволяли намъ держать голубей и разводить сады. Вотъ почему двѣсти или триста шалашей нагороженныхъ нами, тысячи голубиныхъ гнѣздъ вокругъ нашей недоступной стѣны и тридцать садовъ, являли взгляду нѣчто, еще любопытнѣйшее нашихъ обѣдовъ.
Можно легко наскучить, исчисляя всѣ подробности, которыя школѣ Вандомской даютъ очеркъ такой оригинальный и обильный воспоминаніями для питомцевъ ея. Однако не смотря на горести ученичества, -- кто изъ насъ не вспомнитъ съ восторгомъ всѣхъ причудъ этой отшельнической жизни! Напримѣръ: покупка съѣстнаго тайкомъ во время прогулокъ, позволеніе играть въ карты и на театрѣ въ каникулы, -- позволеніе необходимое въ затворничествѣ. Потомъ, наша военная музыка,-- остатки кадетства; наша Академія, домовая церковь, наши отцы наставники. Наконецъ, особенныя игры дозволенныя и запрещенныя: кавалерія ходулей, катанье на конькахъ, топотня старинныхъ галошъ, и въ особенности торговля производимая въ лавочкѣ, нарочно для этого устроенной во внутренности нашихъ дворовъ. Хозяинъ лавки былъ нѣкто въ родѣ Господина Якова, у котораго всё можно было купить, -- отъ соуса изъ голубей, которыхъ мы убивали, до глиняныхъ горшковъ, въ которыхъ сберегали для завтрака къ другому дню рисъ, остававшійся отъ ужина.-- Рѣзкія черты дѣтскаго быта!
И такъ нарисовавъ себѣ отдѣльность этой огромной школы со всѣми монастырскими принадлежностями, расположенной среди маленькаго городка, и четыре парка въ которыхъ мы іерархически затворничали,-- можно вообразить -- каково для насъ было появленіе Новичка, выходца изъ другаго свѣта. Никогда новобрачная, представленная ко Двору, не подвергается такому ѣдкому разбору, какую передѣлку выноситъ Новичекъ отъ всѣхъ товарищей своего отдѣленія.
По обыкновенію, во время вечернихъ роздыховъ до молитвы, льстецы-искатели, привыкшіе заводить росказни съ очереднымъ изъ двухъ монаховъ, которымъ порученъ еженедѣльный за нами надзоръ, первые получали это офиціальное извѣстіе:
-- Завтра у васъ Новичекъ! Въ одну минуту отголоски: Новичекъ! Новичекъ! разлетаются по всѣмъ дворамъ. Тогда мы отвсюду сбѣгались въ одно мѣсто и толпясь вокругъ надзирателя неотвязно допрашивали:
-- Откуда онъ і* Какъ зовутъ?-- Въ который классъ поступитъ? ... и проч.
Такъ и прибытіе Лудвига Ламберта, было неизчерпаемою темой сказокъ въ родѣ Тысячи и Одной Ночи.
Тогда я былъ еще въ малыхъ, четвертаго класса. Мы звали надзирателей своихъ, по преданію, отцами. Дѣйствительно, въ мое время было въ Вандомѣ только четверо настоящихъ Оратористовъ, которые законно носили этотъ санъ. Въ 1814 году они оставили школу, во время ея постепеннаго превращенія изъ духовной въ свѣтскую, и выбрали своимъ убѣжищемъ сельскіе приходы, по примѣру священника Мера.