Студентъ пошелъ въ свою комнату. Вотренъ ушелъ со двора. Г-жа Кутюръ и Викторина сѣли въ наемную карету и уѣхали къ отцу этой несчастной дѣвушки. Черезъ часъ онъ возвратились въ большомъ уныніи.
Въ четыре часа, когда Горіо пришелъ въ столовую, онъ увидѣлъ, при свѣтѣ закоптѣлыхъ лампъ, Викторину, которая сидѣла съ заплаканными глазами. Г-жа Воке слушала расказъ о томъ, какъ онѣ были утромъ у отца. Наскучивъ письмами дочери и Г-жи Кутюръ, Г. Тальферъ пустилъ ихъ къ себѣ, чтобы объясниться съ ними однажды навсегда.
-- Вообразите, говорила Г-жа Кутюръ: вообразите, что онъ даже и не посадилъ Викторину! Бѣдняжка все время простояла. Мнѣ онъ сказалъ, не сердясь, весьма хладнокровно, чтобы мы не трудились къ нему ѣздить; что Г-жа Викторина,-- онъ и не назвалъ ее дочерью,-- что Г-жа Викторина подаетъ о себѣ дурное мнѣніе, приставая къ нему разъ въ годъ;-- бездѣльникъ! что у матери Викторины ничего не было, и слѣдственно ей нечего требовать: однимъ словомъ, самыя жестокія вещи. Бѣдняжка заливалась слезами. Тутъ она бросилась къ ногамъ его, говорила ему, что ея хотѣлось-бы только оправдать мать свою; что она безпрекословно будетъ повиноваться всему, что онъ прикажетъ; но что она умоляетъ его прочесть письмо покойницы. Тутъ она подала ему письмо, и говорила самыя трогательныя вещи. Не знаю, откуда у ней что бралось. Видно самъ Богъ внушалъ ей! Я сама плакала какъ дура. А что, вы думаете, дѣлалъ между этимъ злодѣй? Обрѣзывалъ себѣ ногти. Потомъ онъ взялъ это письмо, смоченное слезами его дочери, и бросилъ на каминъ, сказавъ: хорошо! Потомъ онъ хотѣлъ поднять дочь съ земли; она бросилась цѣловать его руки; но онъ отнялъ ихъ.... Тутъ вошелъ негодяи сынъ его, и даже не поклонился сестрѣ...
-- Какіе изверги! вскричалъ старикъ Горіо.
-- И потомъ, сказала Г-жа Кутюръ, не обращая вниманія на восклицанія старика: и потомъ они оба ушли, извиняясь передо мною, и говоря, что у нихъ есть важныя дѣла, не терпящія отлагательства. Вотъ наше посѣщеніе. Покрайней мѣрѣ онъ видѣлъ дочь свою. Не постигаю, какъ онъ можетъ не признавать ее! Она похожа на него какъ двѣ капли воды.
Жильцы и приходящіе, большею частію студенты, являлись одинъ за другимъ, и садились вокругъ стола, здороваясь между собою и говоря другъ другу пошлости, составляющія у большей части Парижскихъ жителей остроуміе шуточнаго разговора, котораго основаніе -- глупость, а вся замысловатость въ странномъ произношеніи и въ жестахъ. Всѣ ѣли, рѣзали, говорили шутили, хохотали, и всѣ поочередно подсмѣивались надъ бѣднымъ Горіо. Несчастный все терпѣлъ молчаливо. Вотренъ изъ шутки ударилъ его по шляпѣ, такъ что шляпа спустилась ему на носъ, а между тѣмъ Христофоръ унесъ у него тарелку съ говядиной, и все общество захохотало. Бѣднякъ сносилъ все это съ терпѣливостію нищеты, но наконецъ не могъ выдержать: со слезами на глазахъ онъ ушелъ въ свою комнату, не окончивъ обѣда. Уходя, онъ еще бросилъ взглядъ состраданіи на Викторину, на лицѣ которой изображалась истинная горесть, -- горесть нѣжной и любящей дочери, отвергнутой отцемъ своимъ. Одинъ только Евгеній не провожалъ его насмѣшками. Горіо не казался ему уже ни глупцемъ, ни человѣкомъ безчувственнымъ, и онъ рѣшился, во что бы то ни стало, разгадать его таинственную исторію.
На другой день Растиньякъ одѣлся очень порядочно, и отправился къ Г-жѣ Ресто, предаваясь дорогой безумнымъ надеждамъ, которыя такъ прелестно красятъ жизнь молодую. Тогда мы не расчисляемъ ни препятствій, ни опасностей, и вездѣ видимъ успѣхъ; тогда мы поэтизируемъ людей воображеніемъ, и печалимся разрушеніемъ плановъ, основывавшихся только на мечтахъ. Евгеніи шелъ осторожно, чтобы не загрязниться; шелъ и думалъ о Г-жѣ Ресто, и запасался умомъ; устраивалъ будущій разговоръ, заготовлялъ остроты и Таллейрановскія фразы, которыя должны привести его къ объясненію. И несчастный студентъ загрязнился! Онъ принужденъ былъ зайти въ Пале-Рояль, чтобы вычистить сапоги и брюки.
Наконецъ онъ пришелъ въ Гельдерскую улицу; спросилъ: дома ли Г-жа Ресто, и съ хладнокровною яростью человѣка, увѣреннаго, что со временемъ восторжествуетъ, снесъ презрительный взглядъ лакеевъ, съ любопытствомъ разсматривавшихъ гостя, который пожаловалъ къ нимъ пѣшкомъ. Этотъ взглядъ былъ для него тѣмъ тягостнѣе, что онъ вдругъ понялъ свое униженіе, увидѣвъ на дворѣ прекрасную лошадь, запряженную въ щегольской тильбюри. Онъ сдѣлался не въ духѣ. Ящики, полные умомъ, которые были уже приготовлены въ его мозгѣ, закрылись; онъ почувствовалъ себя глупцемъ. Въ ожиданіи графини, которой камердинеръ пошелъ доложить о пришедшемъ, Евгеній сталъ у окна передней, облокотился, и принялся машинально смотрѣть на дворъ. Онъ долго дожидался, и безъ сомнѣнія ушелъ бы, если бъ не былъ одаренъ тою полуденною стойкостію, которая творитъ чудеса, когда направляется по прямой линіи.
-- Графиня, сударь, въ будуарѣ, и очень занята, сказалъ камердинеръ: она не отвѣчала, мнѣ ни слова. Неугодно ли вамъ въ гостиную; тамъ ужъ есть одинъ господинъ.
Удивляясь ужасной власти слугъ, однимъ словомъ произносящимъ приговоръ надъ поведеніемъ господъ своихъ, Растиньякъ отважно кинулся впередъ и отворилъ ту самую дверь, изъ которой вышелъ камердинеръ. Студентъ хотѣлъ показать этимъ наглецамъ, что онъ шутъ человѣкъ знакомый, и неожиданно очутился въ комнатѣ, гдѣ стояли лампы, посуда, ванна, жаровня для нагрѣванія салфетокъ, и которой противоположная, полуотворенная дверь вела въ темный корридоръ и на черную лѣстницу. Глухой хохотъ, раздавшійся въ передней, довершилъ смятеніе и ярость Растиньяка.