Горіо платилъ еще тогда полторы тысячи франковъ за свое содержаніе. Г-жѣ Воке казалось очень натуральнымъ, что у богатаго человѣка есть четыре любовницы, и она удивлялась хитрости, съ которою выдавалъ онъ ихъ за дочерей своихъ. И она ни сколько не обижалась тѣмъ, что онѣ пріѣзжаютъ въ ея домъ. Но эти посѣщенія объяснили Г-жѣ Воке равнодушіе Горіо къ ней, и, въ нача лѣ вшораго года, она стала его аващь старымъ негодяемъ. Потомъ, когда жилецъ ея спустился на тысячу двѣсти Фрапковъ, она уви-' дѣвъ одну изъ этихъ дамъ, очень нагло спросила, водится-ли это въ порядочныхъ домахъ. Горіо отвѣчалъ, что это старшая его дочь.
-- Да развѣ у васъ тритцать шесть дочерей? сказала Г-жа Воке съ досадою.
-- Только двѣ, отвѣчалъ онъ со смиреніемъ человѣка, который начинаетъ привыкать къ униженію бѣдности.
Къ концу третьяго года, Горіо еще сократилъ свои издержки, перешелъ въ четвертью этажъ, и сталъ-платить Г-жѣ Воке уже только семьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ. Онъ пересталъ нюхать табакъ, отказалъ своему парикмахеру, и уже не пудрился. Когда Горіо явился въ первый разъ безъ пудры, Г-а;а Воке вскрикнула отъ удивленія при видѣ его сѣдыхъ волосъ, нечистыхъ и зеленоватыхъ. Физіономія его, которую тайныя печали дѣлали всякой день горестнѣе, была самая жалкая: съ тѣхъ поръ никто уже не сомнѣвался въ томъ, что такое Горіо. Всякой зналъ навѣрное, что онъ старый негодяй; что наружность его только искуствомъ медика была предохраняема отъ разрушительнаго дѣйствія лекарствъ, которыхъ требовали его болѣзни; что отвратительный цвѣтъ волосъ его происходилъ отъ его излишествъ и отъ разныхъ снадобій, которыя принималъ онъ для поддержанія силъ своихъ. Физическое и нравственное состояніе бѣднаго старика подавало поводъ ко всей этой болтовнѣ. У него было прекрасное бѣлье, но оно износилось, и онъ замѣнилъ его толстымъ холстомъ. Брілліянты его, золотая табакерка, цѣпочка, перстни, все это Понемногу исчезало. Онъ пересталъ носить фраки изъ тонкаго сукна, и надѣлъ самый простой сюртукъ. Онъ постепенно худѣлъ, икры его. спали, раздутое лице, изображавшее мѣщанское благосостояніе, покрылось множествомъ морщинъ, лобъ нахмурился, челюсть выдалась. На четвертомъ году своего пребыванія въ домѣ Г-жи Воке, онъ уже самъ на себя не походилъ. Добрый шестидесяти -- двухъ -- лѣтній купецъ, казавшійся не старѣе сорока, толстый и дюжій мѣщанинъ, лоснившійся отъ глупости и смѣшившій проходящихъ своею довольною миною, сдѣлался семидесяти -- лѣтнимъ старикомъ, дряхлымъ, хилымъ, убитымъ. Глаза его, прежде столь живые, потемнѣли и ввалились. Одному онъ казался отвратительнымъ, другому жалкимъ.
Однажды послѣ обѣда, Г-жа Воке спросила его насмѣшливымъ тономъ, и сомнѣваясь въ томъ, что у него дѣйствительно есть дочери.
-- Что жъ! Ваши дочки ужъ не пріѣзжаютъ?
Горіо вздрогнулъ, какъ-будто дотронулись до него разскаленнымъ желѣзомъ.
-- Иногда пріѣзжаютъ, сказалъ онъ трепещющимъ голосомъ.
-- А! такъ вы еще не отстали отъ нихъ, вскричали обѣдавшіе съ нимъ студенты. Славно! славно!
Онъ не слыхалъ насмѣшекъ, возбужденныхъ его отвѣтомъ, и снова впалъ въ задумчивость, которую поверхностные наблюдатели принимали за слѣдствіе тупоумія.