Всѣ сѣли. Г-жа Воке не имѣла силы сказать ни слова, увидѣвъ, что за столомъ десять человѣкъ, вмѣсто осьмнадцати. Всякой старался утѣшить ее и развеселить. Разговоръ сначала шелъ о Вотренѣ и необыкновенныхъ происшествіяхъ, случившихся въ этотъ день, потомъ, какъ обыкновенно, началъ измѣняться, струишься, змѣишься, обратился на дуэли, на каторжную работу, на тюрьмы, на судебную часть, на законы; потомъ уже совсѣмъ перемѣнился: о Килленѣ, Викторинѣ и ея братѣ не было и помину. Гостей было только десятеро, и они кричали за двадцатерыхъ. Обыкновенная безпечность эгоистическаго свѣта восторжествовала надъ другими чувствами, и сама Г-жа Воке стала слушать голосъ надежды, говорившей устами Сильвіи.
Для Евгенія этотъ день долженствовалъ быть волшебнымъ до самаго вечера. Сидя въ фіакрѣ подлѣ старика Горіо, онъ не понималъ, что съ нимъ дѣлается и не могъ собраться съ мыслями. Ему казалось, что онъ во снѣ слышитъ, что говорилъ ему Горіо, который былъ чрезвычайно веселъ.
-- Сего дня все кончено. Мы обѣдаемъ вмѣстѣ, втроемъ: понимаете ли, вмѣстѣ. Боже мой, вотъ ужь четыре года, какъ я не обѣдывалъ съ моей Дельфиною. Она пробудетъ у насъ цѣлый вечеръ. Мы ужь съ утра на нашей покой квартирѣ. Уфъ какъ я работалъ! Самъ помогалъ таскать мебели. Вы не знаете, какъ она мила за столомъ! Она будетъ записаться мною: "Возьмите еще кусочекъ, батюшка! покушайте! Это очень хорошо! "А тутъ я и не могу ѣсть.
-- Да сегодня весь свѣтъ вверхъ дномъ! сказалъ Евгеній.
-- Какое вверхъ дномъ? Напротивъ. Только и видишь веселыя лица. Я примѣтилъ, что на улицахъ всѣ чему-то радуются, обнимаются; всѣ эти люди счастливы, какъ будто сбирались обѣдать у своей дочери... Она сама при мнѣ заказывала кушанье. Увидите, какъ она будетъ меня подчивать!... О, Боже мой, да съ ней и черствый хлѣбъ показался бы мнѣ райскою манною!
Растиньякъ вошелъ въ небольшую, но прекрасно меблированную квартиру, гдѣ роскошь, изящность и удобство соединили всѣ усилья, чтобъ хорошо принять молодаго человѣка на новосельѣ и пріятно жить съ нимъ впослѣдствіи холостымъ семействомъ, Баронесса Нюсингенъ уже ихъ тутъ ожидала, и встрѣтила отца прелестнымъ поцѣлуемъ, -- его пріятеля торжественною улыбкою счастія. Она называла эти покои квартирою батюшки. Горіо называлъ ихъ квартирою Евгенія. Евгеній покраснѣлъ, или покрайней мѣрѣ долженъ былъ покраснѣть, не смотря на свое восхищеніе, при мысли, что онъ поступаетъ въ распоряженіе этой женщины. Но какъ бы то ни было, они всѣ трое провели вечеръ въ упоеніи: они обѣдали, смѣялись, разсказывали. Горіо цѣловалъ ноги своей дочери и прыгалъ съ радости; дочь нѣжно пожимала руку Евгенія, который смотрѣлъ ей въ глаза огнемъ и пламенемъ. Они разошлись довольно поздно. Баронесса уѣхала домой; Горіо и Евгеній воротились къ мадамъ Воке, условившись перебраться послѣ завтра на новую квартиру.
На другой день, около полудня, Растиньякъ получилъ письмо въ красивомъ конвертѣ и съ гербомъ Босеановъ, на печати. Въ немъ было приглашеніе господину и госпожѣ Нюсингенъ на большой балъ къ виконтесѣ, о которомъ уже съ мѣсяцъ говорили. Съ билетомъ была записка къ Евгенію.
"Я увѣрена, что вы охотно примете на себя передать Г-жѣ Нюсингенъ мое приглашеніе; мнѣ очень пріятно будетъ видѣть у себя милую сестру графини Ресто. Посылаю вамъ билетъ. Постарайтесь только, чтобы она не овладѣла всею вашею привязанностью, потому что вы и мнѣ должны сколько нибудь ею за мое къ вамъ расположеніе.
Виконтесса Босеанъ.
Однакожь она довольно ясно говоритъ, сказалъ Растиньякъ, перечитывая записку: что ей бы не хотѣлось видѣть у себя господина Нюсингена.