-- Скажите ей отъ меня, чтобы она непремѣнно ѣхала на балъ, вскричалъ Горіо, который, повидимому былъ въ усыпленіи, но привсталъ и сѣлъ, когда Растиньякъ уходилъ.
Евгеній пріѣхалъ къ Дельфинѣ въ глубокой горести, а она была уже причесана и обута; ей оставалось надѣть только бальное платье.
-- А вы еще и не одѣты? сказала она.
-- Но, сударыня вашъ батюшка...
-- Что вы меня наставляете? вскричала она, прерывая его; я знаю мои обязанности въ отношеніи къ батюшкѣ. Ни слова Евгеній; я слушать ничего не хочу, пока вы не будете одѣты. Возьмите мою карету, ступайте и пріѣзжайте скорѣе назадъ. Мы поговоримъ о батюшкѣ дорогою, когда поѣдемъ на балъ! надобно ѣхать пораньше, потому что если карета наша попадетъ въ ряды, то намъ и въ одинадцать часовъ не удастся войти въ комнаты....
-- Сударыня...
-- Поѣзжайте! Ни слова больше.
Она побѣжала въ уборную за своими брилліантами.
-- Да ступайте же, сударь! Вы право, разсердите барыню, сказала ему горничная.
Онъ поѣхалъ одѣваться, дѣлая самыя горестныя размышленія. Ему казалось, что это общество какъ океанъ грозы, въ который человѣкъ совѣршенно погружается, коль скоро ступитъ въ него ногою. Онъ разпозналъ уже сердце Дельфины; онъ очень видѣлъ, что она въ состояніи пройти на балъ по трупу отца. Потомъ началъ онъ толковать самъ себѣ слова врача; началъ думать, что Горіо, можетъ быть, не такъ боленъ; всячески старался увѣрить себя, что Дельфина еще очень извинительна. Она не знаетъ, въ какомъ состояніи находится отецъ ея; да если бъ и поѣхала къ нему, то онъ самъ прогналъ бы ее на балъ.