Растиньякъ ушелъ въ пять часовъ, когда госпожа Босеанъ сѣла въ дорожный берлинъ, со слезами съ нимъ простившись. Пѣшкомъ въ сырую и холодную погуду возвратился онъ въ домъ Воке. Воспитаніе его приходило къ концу.
-- Намъ не спасти бѣдняка Горіо, шепнулъ ему Біаншонъ, когда онъ вошелъ въ комнату больнаго. Онъ завернутъ весь въ горчицу, накладенную на простыню, но и это уже не помогаетъ. Мы истратили кучу лѣкарствъ.
-- Другъ мой! отвѣчалъ онъ Біаншону, посмотрѣвъ сначала на умирающаго: не старайся измѣнить скромнаго назначенія, которымъ ограничиваются твои желанія. Будь докторомъ, -- ты будешь счастливъ. А я, -- я въ аду, и долженъ въ немъ остаться! Сколько ни говорятъ дурнаго о большомъ Парижскомъ свѣтѣ, но, повѣрь мнѣ, нѣтъ Ювенала, который былъ бы въ состояніи вполнѣ изобразить всю его гнусность, прикрытую золотомъ и драгоцѣнными каменьями.
Ни у Горіо, ни у Евгенія не было денегъ. Біаншонъ ушелъ, чтобы поручишься въ аптекѣ за всѣ лѣкарства, набранныя и которыя еще придется взять. Евгеній остался одинъ у постели больнаго.
-- А! это ты, мой милый? сказалъ Горіо, узнавъ его.
-- Лучше ли вамъ? спросилъ Растиньякъ, взявъ его за руку.
-- Да, голова у меня была какъ въ клещахъ: теперь полегче. Видѣли ли вы дочерей моихъ? Онѣ скоро пріѣдутъ, лишь только узнаютъ, что я боленъ. Онѣ такъ ходили за мною, когда мы жили въ улицѣ Жюсьенъ! Боже мой, мнѣ бы хотѣлось, чтобы комната моя была почище: совѣстно, право, принимать ихъ. Да какой-то молодой человѣкъ сжегъ все мое корье: имъ будетъ здѣсь холодно.
-- Вотъ идетъ Христофоръ, сказалъ Евгеній: онъ несетъ дрова, которые присылаетъ намъ этотъ добрый Біаншонъ.
-- Хорошо. Да чѣмъ мнѣ заплатишь за эти дрова? у меня ничего нѣтъ, ровно ничего; я все отдалъ; я нищій. Хорошо ли по крайней-мѣрѣ было платье Насшиньки! (Ой какъ маѣ больно!) Спасибо тебѣ, Христофоръ. Богъ тебя наградитъ, любезный другъ; у меня ничего нѣтъ... (Ай, ай!)
-- Я заплачу и тебѣ и Сильвіи, сказалъ Евгеній Христофору на ухо.