-- Дочери мои сказали тебѣ, что онъ скоро будутъ; не правдаль, Христофоръ? Сходи, братъ, къ нимъ еще разъ: я тебѣ дамъ пять франковъ. Скажи имъ, что я не здоровъ, что мнѣ хотѣлось бы еще разъ посмотрѣть на нихъ, обнять ихъ предъ смертью. Скажи имъ это. Только, ради Бога, посторожнѣе; не пугай ихъ.
Растиньякъ сдѣлалъ знакъ Христофору, и тотъ ушелъ.
-- Онѣ скоро будутъ, продолжалъ старикъ. Я ихъ знаю! Какъ будетъ печалиться бѣдная Фифи, если я умру! Да и Настинька тоже. Мнѣ бы не хотѣлось умирать, чтобы не заставлять ихъ плакать. Умереть, мой милый Евгеній, значитъ уже никогда не видать ихъ. Охъ, я буду очень скучать! Для отца адъ тогда, когда онъ остается безъ дѣтей: я испыталъ это съ тѣхъ поръ, какъ онѣ замужемъ. Боже мой, какъ я былъ счастливъ, когда мы жили въ улицѣ Жусьенъ! Тамъ-то было рай для меня. (Ой, ой! я жестоко страдаю.) Мнѣ кажется, будто я ихъ и теперь еще вижу такими же, какъ онѣ были въ улицѣ Жюсьенъ. Поутру онѣ приходили въ мою комнату: "Здравствуй, nana!" Я бралъ ихъ на колѣна, цѣловалъ ихъ, игралъ, шалилъ съ ними; онѣ сами, маленькія, ко мнѣ ласкались. Каждый день мы вмѣстѣ завтракали, вмѣстѣ обѣдали; ну да вообще я былъ отцемъ, я наслаждался дѣтьми своими. (Ге! ге!) Когда мы жили въ улицѣ Жюсьенъ, онѣ еще не разсуждали, не имѣли никакого понятія о свѣтѣ; онѣ очень меня любили. (Ой, ой!) Боже мой, зачѣмъ онѣ и теперь не маленькія! (Охъ, какъ мнѣ больно! голова такъ и трещитъ.) Господи, еслибъ я только могъ взять ихъ за руки, мнѣ бы, право, стало легче. Чтожъ это онѣ не ѣдутъ, Христофоръ такъ глупъ! Мнѣ бы надобно пойти самому. Онъ ихъ и не увидитъ. (Ой, ай!) Вы вчера были на балѣ: не правда ли, онѣ не знали, что я боленъ? Онѣ бы не стали танцовать, еслибъ могли угадать, что мнѣ такъ дурно. Нѣтъ, я не могу, я не хочу умирать. Дѣла ихъ запутаны: я непремѣнно долженъ поправить ихъ состояніе. Я знаю, гдѣ взять денегъ. Поѣду въ Одессу тамъ наживу я милліоны. О Боже мой, какъ эта голова меня мучитъ! Право, хоть кричать: а я, кажется, привыкъ страдать!...
Горіо замолчалъ и, казалось, крѣпился, чтобы не вскрикнуть.
-- Еслибъ онѣ были тутъ, я бы не сталъ жаловаться. Я бы былъ здоровъ...
Онъ забылся, и пробылъ довольно долго какъ бы въ усыпленіи. Христофоръ пришелъ назадъ. Растиньякъ, думая, что Горіо спитъ, не мѣшалъ человѣку разсказать вслухъ всю исторію своего посольства.
-- Я, сударь, пошелъ сначала къ Графинѣ. Ее я не видалъ; мнѣ сказали, что она занята съ мужемъ важными дѣлами. Я сталъ приставать. Графъ вышелъ самъ и сказалъ мнѣ: "Г. Горіо умираетъ! что за бѣда! Лучше этого онъ ничего не можетъ сдѣлать. Графиня теперь не можетъ къ нему ѣхать. Мы должны окончить съ нею важныя дѣла. Послѣ она, коли хочетъ, поѣдетъ." Такой сердитый! Потомъ я пошелъ къ Баронессѣ. Тутъ другія штуки. Я ея невидалъ, и не могъ говорить съ нею. Горничная сказала мнѣ: "Она, братъ, пріѣхала съ бала въ пять часовъ, и теперь спитъ. Барыня станетъ гнѣваться, если я разбужу ее прежде двѣнадцати. Когда она позвонитъ, я, пожалуй, скажу, что батюшкѣ ея стало хуже. Непріятное всегда успѣешь сказать." Я просилъ, просилъ.... не тутъ-то было. Барона спросилъ; того дома нѣтъ. Такъ я и пришелъ ни съ чѣмъ.
-- И ни одна изъ его дочерей не пріѣдетъ? вскричалъ Растиньякъ. Я сейчасъ напишу къ обѣимъ.
Христофоръ ушелъ.
-- Ни одна! повторилъ старикъ, вдругъ приподнявшись и сѣвъ на постели! Онѣ заняты, онѣ спятъ, онѣ не пріѣдутъ! Я такъ и думалъ! (Ой! ой!) Надобно умирать, чтобы узнать, что такое дѣти. Ахъ, другъ мой Евгеній , не женитесь, чтобы не имѣть дѣтей! Вы имъ даете жизнь, они васъ убиваютъ. Вы ихъ вводите въ свѣтъ, они васъ выгоняютъ оттуда. (Ой, ой, о Боже мой, какъ я страдаю!) Нѣтъ, онѣ не пріѣдутъ. Я ужь это десять лѣтъ знаю. Да мнѣ все не хотѣлось этому вѣрить!