-- Ну же, Сильвія! полно умничать. Пойдемъ.
Храпѣнье Христофора раздавалось по всему дому; оно составляло совершенную противоположность съ тихимъ сномъ Евгенія, который спалъ мило какъ младенецъ. Радуясь, что можетъ позволить себѣ одно изъ тѣхъ добрыхъ дѣлъ, въ которыхъ изливается вся нѣжность женщины, и чувствовать, безъ нарушенія стыдливости, біеніе сердца Евгенія, Викторина сидѣла смирно, и смотрѣла на него съ видомъ матери, которая имѣетъ своего ребенка. Посреди нѣжныхъ мыслей, раздавшихся въ ея сердцѣ, трепетъ сладости, возбуждаемый прикосновеніемъ милаго, пробѣгалъ но ея жиламъ,
-- Бѣдняжка! сказала Г-жа Кутюръ, пожиная ей руку.
Старуха любовалась милымъ, но болѣзненнымъ лицомъ Викторины, которое сіяло блаженствомъ. Дѣвица Тальферъ походила на одну изъ тѣхъ картинъ старинныхъ живописцевъ, которые пренебрегали подробностями и сберегали все свое искуство для изображенія лица, обыкновенно нѣсколько желтоватаго, но какъ будто отражавшаго золотые оттѣнки неба.
-- Онъ, вѣдь, маменька, выпилъ не больше двухъ рюмокъ! сказала она, расправляя волосы Евгенія.
-- Онъ не привыкъ къ пьянству, моя милая, а то бы могъ выпивать столько же какъ и другіе. Это дѣлаетъ ему честь, что онъ такъ пьянъ.
На улицѣ послышался стукъ кареты.
-- Маменька, сказала Викторина: это Г. Вотренъ! Снимите съ меня голову Евгенія. Мнѣ бы мнѣ хотѣлось, чтобы онъ видѣлъ меня въ этомъ положеніи: этотъ человѣкъ мараетъ душу своими шутками.
-- Ты несправедлива къ нему, сказала Г-жа Кутюръ. Вотренъ человѣкъ простой, но добрый. Онъ немножко въ родѣ моего покойнаго мужа.
Вотренъ вошелъ потихоньку въ комнату, и остановился, чтобы полюбоваться на эту картину.