"Луна, лишенная своихъ бѣлилъ изъ серебра и лилій, грустно плыла по мертвенному горизонту, потому что ты отняла отъ неба все его величіе.
"Бѣлизна луны свѣтитъ на твоемъ очаровательномъ челѣ, вся лазурь неба собралась въ твоихъ глазахъ, а твои рѣсницы составлены изъ лучей звѣздъ.
"Развѣ можно граціознѣе доказать дѣвушкѣ, что человѣкъ только и занятъ ею? Что скажешь ты о любви, которая осыпаетъ меня цвѣтами фантазіи и цвѣтами земли? Вотъ уже дней десять я живу среди этой нѣкогда знаменитой испанской любезности".
Ахъ, дорогая, что же дѣлается въ Крампадѣ, въ который я часто мысленно прогуливалась, смотря на успѣхи нашего сельскаго хозяйства? Развѣ тебѣ нечего сказать о нашихъ тутовыхъ деревьяхъ, о насажденіяхъ прошлой зимы? Все ли идетъ согласно твоему желанію? Распустились ли въ твоемъ сердцѣ цвѣты въ то же время, какъ они зацвѣли въ нашихъ кустахъ? А уже не смѣю сказать на нашихъ клумбахъ. Продолжаетъ ли Луи держаться своей системы мадригаловъ? Хорошо ли вы понимаете другъ друга? Лучше ли сладкій ропотъ струй твоей супружеской нѣжности, нежели бурный шумъ волнъ потоковъ моей любви? Не разсердился ли на меня мой хорошенькій докторъ въ юбкѣ? А не хочу этого допустить, а если это такъ, я пошлю Фелипа въ видѣ курьера, приказавъ ему броситься передъ тобой на колѣни и принести мнѣ твою голову или мое прощеніе. А живу чудной жизнью и мнѣ хочется узнать, какъ идетъ жизнь въ Провансѣ. Въ нашей семьѣ прибавился новый членъ -- испанецъ, желтый, какъ гаванская сигара, и я жду поздравленій отъ тебя.
Право, моя хорошенькая Рене, я безпокоюсь: я боюсь, что ты скрываешь страданіе, чтобы не печалить меня, злая! Напиши мнѣ поскорѣе нѣсколько страницъ, нарисуй мнѣ въ нихъ твою жизнь и скажи мнѣ, живо ли твое сопротивленіе, стоитъ ли твоя воля на ногахъ, на колѣняхъ или же упала, что было бы очень серьезно? Неужели ты думаешь, что событія твоей брачной жизни не безпокоятъ меня? Все, что ты мнѣ пишешь, иногда заставляетъ меня задумываться. Часто, когда кажется, будто я смотрю на пируэтъ танцовщицы, я говорю себѣ: теперь половина десятаго; что она дѣлаетъ? Быть можетъ, ложится спать? Счастлива ли она? Одна ли она со своей свободой или ея свобода отправилась туда же, куда исчезаетъ всегда свобода, о которой болѣе не думаютъ? Тысяча нѣжностей.
XXV.
Рене де-л'Эсторадъ Луизѣ де-Шолье.
Октябрь.
Злая? Зачѣмъ мнѣ было писать тебѣ? Что я могла тебѣ сказать? Ты ведешь жизнь, оживленную праздниками и тревогами любви, любовнымъ гнѣвомъ или цвѣтами страсти, и я смотрю на нее, какъ на театральную пьесу; между тѣмъ, мое существованіе течетъ мирно и монотонно, какъ жизнь въ монастырѣ. Мы всегда ложимся въ девять часовъ и встаемъ съ разсвѣтомъ. Наши обѣды подаются съ приводящей въ отчаяніе точностью. Не встрѣчается никакихъ не предвидѣнныхъ случаевъ. Я привыкла къ такому порядку жизни и, надо прибавить, безъ большого труда. Быть можетъ, это естественно? Чѣмъ была бы жизнь безъ подчиненія опредѣленнымъ правиламъ, которыя, какъ говоритъ Луи, управляютъ мірами? Порядокъ не утомляетъ. Кромѣ того, я наложила на себя извѣстныя обязательства по отношенію къ моему туалету, которыя занимаютъ у меня все время до завтрака; я забочусь о, томъ, чтобы къ завтраку являться очаровательной; такимъ путемъ я исполняю одну изъ обязанностей жены, доставляю удовольствіе себѣ, а еще больше милому старику и Луи. Послѣ завтрака мы ходимъ гулять. Когда приносятъ журналы, я исчезаю, чтобы позаботиться о хозяйствѣ, или сажусь читать (я читаю очень много), или же пишу тебѣ. За часъ до обѣда я возвращаюсь въ общія комнаты, послѣ обѣда мы играемъ въ карты, принимаемъ визиты или сами ѣздимъ въ гости. Такъ я провожу время между довольнымъ старикомъ и человѣкомъ, для котораго я составляю счастье. Луи такъ блаженствуетъ, такъ что его настроене согрѣло и мнѣ душу. Счастье не должно быть для насъ наслажденіемъ. Иногда вечеромъ, когда я не составляю партіи и сижу на своей бержеркѣ, могучая сила мысли переноситъ меня въ тебя; Тогда я живу твоей чудной жизнью, полной богатой оттѣнками и волненіями; въ такія мгновенія я спрашиваю себя: къ чему приведетъ ее это кипучее предисловіе, не убьетъ ли оно самую книгу? У тебя, милочка, насчетъ брака могутъ быть иллюзіи, мнѣ же осталась только дѣйствительность супружеской жизни. Да, твоя любовь кажется мнѣ сномъ. Поэтому я не вполнѣ понимаю, почему ты придаешь ей такой романическій характеръ. Ты хочешь, чтобы въ мужчинѣ оказалось больше души, нежели страсти, больше добродѣтели и величія, нежели любви; ты хочешь мечты дѣвушекъ воплотить въ дѣйствительность; ты подвергаешь Фелипа испытаніямъ, желая узнать, прочны ли въ немъ страсть, надежда, любопытство. Но, дитя, за фантастическими декораціями возвышается алтарь, на которомъ приготовляются вѣчныя узы. На слѣдующій день послѣ свадьбы ужасный фактъ, превращающій дѣвушку въ женщину, а влюбленнаго въ мужа, можетъ разрушить всѣ твои изящныя постройки и разбить утонченныя предосторожности, принятыя тобой. Знай же, что двое влюбленныхъ, совершенно такъ же, какъ и люди, вступившіе въ бракъ, подобный нашему, среди брачнаго пира любви отыскиваютъ, по выраженію Рабле, великое "можетъ быть!"
Я не порицаю тебя, хотя разговаривать съ Фелипомъ въ саду, разспрашивать его, проводить ночи, стоя на балконѣ, и видя, что онъ стоитъ на стѣнѣ, немного легкомысленно. Однако, скажу, что ты играешь жизнью, дитя, и я боюсь, чтобы жизнь не стала играть тобой. Я не смѣю давать тебѣ совѣтовъ, подсказанныхъ мнѣ опытомъ; позволь мнѣ только изъ глубины моей долины повторить, что жизненная сила брака заключается въ двухъ словахъ: смиреніе и преданность. Вѣдь я вижу, что, несмотря на твои испытанія, твое кокетство и твои наблюденія, ты выйдешь замужъ совершенно такъ же, какъ я. Усиливая страсть, мы не много больше углубляемъ пропасть, вотъ и все.