-- Дорогая,-- сказалъ онъ мнѣ съ той простотой, которая отличала всѣ его поступки,-- я чуть было не умеръ, забывъ передать Фернанду баронскій титулъ и имѣніе Макюмеръ. Нужно передѣлать завѣщаніе. Мой братъ, умѣющій любить, проститъ меня.
Только Фернанду и Маріи обязана я жизнью. Они хотятъ увезти меня въ Испанію.
Ахъ, Рене, я не могу тебѣ объяснить всей глубины этого несчастія! Меня угнетаетъ сознаніе моей неправоты и я нахожу горькое утѣшеніе въ томъ, что каюсь передъ тобой, моя Кассандра, пророчества которой я не послушалась. Я убила его своей требовательностью, неосновательной ревностью, вѣчными придирками. Моя любовь была тѣмъ ужаснѣе, что мы обладали восхитительной и одинаковой чувствительностью, говорили однимъ языкомъ. Онъ превосходно понималъ меня и нерѣдко мои шутки, безъ моего вѣдома, проникали въ самую глубь его сердца. Ты не можешь себѣ вообразить, до чего доходило послушаніе дорогого моего раба; иногда я говорила ему, чтобы онъ ушелъ и оставилъ меня одну; онъ безропотно исполнялъ мой капризъ, отъ котораго, можетъ быть, страдалъ. Онъ благословлялъ меня до своего послѣдняго вздоха, повторяли, что одно утро, проведенное наединѣ со мною, было бы для него драгоцѣннѣе цѣлой долгой жизни съ другой женщиной, будь это хотя бы Марія Эредіа.
Теперь я встаю въ полдень, ложусь въ семь часовъ вечера, я до смѣшного долго просиживаю за столомъ, я хожу медленно, часъ простаиваю передъ какимъ-нибудь растеніемъ; я всматриваюсь въ листву; я размѣренно и важно занимаюсь всякими пустяками; я обожаю тьму, тишину, ночь, побѣждаю часы и съ мрачнымъ наслажденіемъ отсылаю ихъ въ область прошлаго. Я жажду только общества -- тишины моего парка; тамъ я на каждомъ шагу нахожу чудные образы моего минувшаго счастья, невидимые для другихъ, живые и краснорѣчивые для меня.
Марія бросилась ко мнѣ въ объятія, когда однажды утромъ я сказала имъ: "Вы мнѣ невыносимы!" Въ душѣ испанцевъ есть что-то болѣе великое, нежели въ насъ!
Ахъ, Рене, я, конечно, не умерла только оттого, что Господь соразмѣряетъ несчастіе съ силой страдающаго. Однѣ мы, женщины, знаемъ всю глубину нашей потери, когда мы теряемъ любовь безъ лицемѣрія, любовь по выбору, прочную страсть, наслажденія которой удовлетворяли и душу и природу. Часто ли мы встрѣчаемъ человѣка съ достоинствами, которыя внушаютъ намъ любовь къ нему, любовь, не унижающую насъ? Мы можемъ считать такую встрѣчу наибольшимъ счастіемъ въ жизни; оно не повторяется. Истинно сильные и великіе люди, скрывающіе добродѣтель подъ покровомъ поэзіи, люди, обладающіе высокимъ очарованіемъ, люди, созданные для того, чтобы васъ обожали, не любите: вы призовете несчастіе на любимую женщину и на самихъ себя! Вотъ что кричу я въ аллеяхъ моего парка. И у меня нѣтъ отъ него ребенка! Эта неизсякаемая любовь, вѣчно улыбавшаяся мнѣ, вѣчно осыпавшая меня цвѣтами и радостями, была безплодна. Я проклята! Развѣ порывистая и чистая любовь, любовь абсолютная, такъ же неплодотворна, какъ и отвращеніе? Такъ, крайній зной песковъ пустыни и холодъ полюса одинаковымъ образомъ убиваютъ всякое существованіе. Нужно ли выйти замужъ за человѣка, вродѣ Луи, чтобы имѣть семью? Можетъ быть, Богъ завидуетъ любви? Я заговариваюсь!
Я думаю, что только твое присутствіе въ состояніи выносить. Пріѣзжай же; только одна ты и можешь быть съ Луизой въ траурѣ. Какъ ужасенъ былъ тотъ день, въ который я надѣла вдовій чепчикъ! Увидя себя въ черномъ, я упала на стулъ и проплакала до ночи и я снова плачу, разсказывая тебѣ объ этомъ ужасномъ мгновеніи. Прощай, меня утомляетъ письмо къ тебѣ. Въ моей головѣ слишкомъ много мыслей; я не хочу говорить о нихъ больше, шривези сюда дѣтей; ты можешь кормить здѣсь своего послѣдняго сына. Я не буду больше ревновать; его ужь нѣтъ и мнѣ будетъ пріятно видѣть моего крестника, такъ какъ Фелипъ хотѣлъ, чтобы у насъ былъ ребеночекъ, похожій на Армана. Словомъ, пріѣзжай принять участіе въ моемъ горѣ.
XLVII.
Рене Луизѣ.
1829.