-- Продай!-- отвѣтилъ онъ.
Это слово Гастона какъ бы совсѣмъ раздавило меня; казалось, онъ произнесъ: "Ты одна богата, я ничто; у меня здѣсь нѣтъ воли". Если онъ не подумалъ этого, мнѣ почудилось, что эта мысль прошла въ его головѣ. Я снова разсталась съ нимъ, чтобы идти спать; пришла ночь.
О, Рене, мысль, грызущая женщину, оставшуюся наединѣ съ самой собой, способна довести ее до самоубійства. Нашъ восхитительный садъ, звѣздное небо, свѣжесть ночи, дышавшая на меня клубами аромата всѣхъ нашихъ цвѣтовъ, наша долина, наши холмы, все казалось мнѣ темнымъ, мрачнымъ, пустымъ. Я словно лежала на днѣ пропасти, среди змѣй и ядовитыхъ растеній. На небѣ я не видѣла Бога. Послѣ такой ночи женщина старится.
-- Возьми Федельту, поѣзжай въ Парижъ,-- сказала я Гастону на слѣдующее утро,-- не будемъ ее продавать, я люблю ее; ты на ней ѣздишь. Однако, звукъ голоса, въ которомъ прорывалось внутреннее бѣшенство, не обманулъ его.
-- Довѣряй мнѣ,-- отвѣтилъ онъ, протянувъ руку такимъ благороднымъ движеніемъ и взглянувъ на меня такимъ благороднымъ взглядомъ, что я почувствовала себя уничтоженной.
-- Какъ жалки женщины!-- вскрикнула я.
-- Нѣтъ, ты меня любишь, вотъ и все,-- отвѣчалъ онъ, прижимая меня къ своей груди.
-- Поѣзжай въ Парижъ безъ меня,-- замѣтила я, давая ему понять, что я отказываюсь отъ всѣхъ моихъ подозрѣній.
Гастонъ уѣхалъ, а я-то думала, что онъ останется! Я отказываюсь описывать тебѣ мои страданія. Во мнѣ проснулась другая женщина, о существованіи которой я не знала. Въ такихъ сценахъ, дорогая, есть трагическая неописуемая торжественность для любящей женщины; въ то мгновеніе, когда она переживаетъ одну изъ нихъ, она видитъ всю свою жизнь и ея глазъ не находитъ горизонта; ничто дѣлается всѣмъ; взглядъ превращается въ книгу; въ словахъ кроются льдины; въ одномъ движеніи губъ женщина читаетъ себѣ смертный приговоръ. Я ждала, что Гастонъ вернется; такъ какъ я была благородна и высока. Я взошла на самый верхъ дома и стала слѣдить за нимъ глазами. Ахъ, моя дорогая Рене, онъ исчезъ съ ужасной быстротой. "Какъ онъ торопится!" невольно сказала я себѣ. Оставшись одна, я снова попала въ адъ предположеній, въ водоворотъ подозрѣній. Временами увѣренность въ измѣнѣ казалась мнѣ бальзамомъ въ сравненіи съ ужасами сомнѣнія. Сомнѣніе -- поединокъ, во время котораго мы выступаемъ противъ себя же, нанося себѣ ужасныя раны. Я ходила по саду, кружилась по аллеямъ, возвращалась въ домъ и снова выбѣгала изъ него, какъ безумная. Гастонъ простился со мной въ семь часовъ, а вернулся только въ одиннадцать: до Парижа ѣзды всего полчаса, если ѣхать черезъ Сенъ-Клу и Булонскій Лѣсъ, слѣдовательно, ясно, что онъ провелъ въ Парижѣ три часа. Гастонъ вернулся и съ торжествомъ привезъ мнѣ каучуковый хлыстъ съ золотымъ набалдашникомъ. Двѣ недѣли у меня не было хлыста такъ какъ мой прежній, старый и изношенный, сломался.
-- И ты изъ-за этого мучилъ меня?-- сказала я, разсматривая дорогую бездѣлушку. Но вскорѣ я поняла, что этотъ подарокъ прикрывалъ новый обманъ; однако, я бросилась на шею Гастона, нѣжно упрекая его за то, что онъ подвергнулъ меня страданіямъ изъ-за пустяковъ. Онъ полагалъ, будто ему удалось тонко схитрить и въ его манерахъ, въ его взглядѣ засіяла внутренняя радость человѣка, которому удалось ловко обмануть другого; изъ его души какъ бы вырывался свѣтъ, изъ его ума какъ бы падалъ лучъ, блестѣвшій въ его чертахъ и въ каждомъ движеніи его тѣла. Любуясь красивымъ хлыстикомъ, я выбрала минуту, въ которую мы пристально смотрѣли другъ на друга и спросила Гастона: