На другой день графинѣ сдѣлалось гораздо лучше -- она разговорилась. Мадамъ де-Листомеръ не отчаивалась больше приручить эту новобрачную, показавшуюся ей сначала и дикой, и глупой.
Она говорила ей о мѣстныхъ удовольствіяхъ, о балахъ, о домахъ, куда она могла ѣздить. Въ теченіе этого дня всѣ вопросы старушки были сѣтями, которыхъ она, по старой придворной привычкѣ, не могла не ставить племянницѣ, чтобы разгадать ея характеръ. Жюли устояла противъ всѣхъ доводовъ, которые ей представлялись относительно развлеченій внѣ дома. Точно также кончились всѣ попытки старушки вывезти въ свѣтъ свою юную племянницу: она должна была отъ этого отказаться. Графиня нашла предлогъ для своего уединенія въ огорченіи, причиненномъ ей смертью отца. Она носила еще по немъ трауръ. Черезъ недѣлю мадамъ де-Листомеръ восхищалась ангельской красотою, скромной граціей, снисходительнымъ умомъ Жюли и, съ того времени, еще сильнѣе заинтересовалась таинственной грустью ея юнаго сердца. Графиня была одною изъ тѣхъ женщинъ, которыя родятся для того, чтобы быть пріятными, и какъ будто приносятъ съ собою счастье. Ея общество сдѣлалось до того драгоцѣннымъ для мадамъ де-Листомеръ, что она просто влюбилась въ свою племянницу и не хотѣла съ ней разставаться. Достаточно было мѣсяца, чтобы между ними установилась дружба навѣки. Не безъ удивленія замѣчала старушка постепенную перемѣну въ лицѣ мадамъ д'Эглемонъ: лицо ея утратило незамѣтно свои яркія краски и приняло матовый, блѣдный цвѣтъ. Но, теряя свой прежній блескъ, Жюли становилась веселѣе. Теткѣ не разъ удавалось вызвать у ней приступы веселости и безумнаго смѣха, скоро, однако, задерживаемаго какой-то назойливой мыслью. Она угадала, что не воспоминаніе объ отцѣ и не отсутствіе Виктора были причинами той глубокой грусти, которая клала тѣнь на всю жизнь ея племянницы; и потомъ у ней было столько подозрѣній, что ей трудно было остановиться на истинной причинѣ зла. Чаще всего намъ открываетъ истину случай. Какъ-то разъ Жюли проявила передъ глазами изумленной тетки такое полное забвеніе того, что она замужемъ, такую чисто дѣвическую вѣтреность и чистоту души, такое ребячество, достойное младенца, такой нѣжный и, вмѣстѣ съ тѣмъ, глубокій умъ, какимъ отличается молодость во Франціи, что мадамъ де-Листомеръ рѣшила проникнуть въ тайники этой искренней и, вмѣстѣ съ тѣмъ, замкнутой души. Приближалась ночь. Обѣ женщины сидѣли у окна, выходившаго на улицу. Жюли была опять задумчива. Мимо проѣхалъ всадникъ на лошади.
-- Вотъ одна изъ вашихъ жертвъ, сказала старушка.
Мадамъ д'Эглемонъ посмотрѣла на тетку взглядомъ удивленія, смѣшаннаго съ безпокойствомъ.
-- Это молодой англичанинъ, Артуръ Ормонъ, старшій сынъ лорда Гренвиля. Его исторія интересна. Въ 1812 году онъ пріѣхалъ въ Монпелье, разсчитывая, что воздухъ этой страны, куда онъ былъ посланъ докторами, вылѣчить его отъ чахотки, жертвою которой онъ долженъ былъ сдѣлаться. Какъ и всѣ его соотечественники, во время войны онъ былъ арестованъ Бонапартомъ: это чудовище вѣдь не можетъ не воевать. Для развлеченія, молодой человѣкъ началъ изучать свою болѣзнь, которую врачи признали смертельной. Мало-по-малу онъ увлекся анатоміей, медициной и страстно отдался изученію этихъ наукъ; для человѣка съ извѣстнымъ общественнымъ положеніемъ -- это немножко странно, но вѣдь и регентъ занимался химіей. Короче сказать, мосье Артуръ проявилъ успѣхи удивительные, даже и для профессоровъ въ Монпелье; наука утѣшила его въ его неволѣ и въ то же время онъ себя совершенно вылѣчилъ. Говорятъ, будто онъ два года ни съ кѣмъ не разговаривалъ, спалъ въ конюшнѣ, пилъ молоко отъ швейцарской коровы и питался салатомъ. Съ тѣхъ поръ какъ онъ поселился въ Турѣ, онъ ни съ кѣмъ не видѣлся, гордъ, какъ павлинъ; но вы, конечно, его побѣдите, потому что не для меня же онъ ѣздитъ по два раза въ день мимо нашихъ оконъ, съ тѣхъ поръ, какъ вы здѣсь... Конечно, онъ въ васъ влюбленъ.
Послѣднія слова произвели на графиню магическое дѣйствіе. Ея жестъ и улыбка поразили мадамъ де-Листомеръ. Вмѣсто того, чтобъ выражать то инстинктивное удовлетвореніе, которое испытываетъ каждая, даже самая строгая женщина, когда узнаетъ, что дѣлаетъ кого-нибудь несчастнымъ, взглядъ Жюли сдѣлался холоденъ и мраченъ; лицо ея выражало отвращеніе, близкое къ ужасу. Это не была немилость, какою любящая женщина поражаетъ весь міръ въ пользу одного существа; тогда она умѣетъ шутить и смѣяться; нѣтъ, въ эту минуту Жюли походила на человѣка, въ которомъ воспоминаніе о недавней опасности будитъ больное чувство. Тетка, вполнѣ убѣжденная, что племянница не любитъ ея племянника, была поражена открытіемъ, что она никого не любитъ, что это разочарованное сердце,-- молодая женщина, которой достаточно было одного дня, можетъ-быть, одной ночи, чтобы оцѣнить ничтожество Виктора.
-- Если она знаетъ его, все кончено: племянникъ почувствуетъ скоро всѣ неудобства супружества.
Тогда ей пришло на умъ обратить Жюли къ монархическимъ доктринамъ вѣка Людовика XV; но, черезъ нѣсколько часовъ, она узнала или скорѣе угадала то, довольно обычное на свѣтѣ положеніе, которое являлось причиною грусти графини. Сдѣлавшись вдругъ задумчивой, Жюли ушла въ свою комнату раньше обыкновеннаго. Когда горничная раздѣла ее и ушла, она усѣлась передъ огнемъ въ старинное, желтое, бархатное, спальное кресло, одинаково удобное для несчастныхъ, какъ и для счастливцевъ. Тутъ она вздыхала, плавала, думала; потомъ взяла маленькій столъ, нашла бумагу и принялась писать. Часы летѣли быстро. Откровенность, съ которою Жюли писала это письмо, стоила ей дорого: каждая фраза вызывала долгія размышленія. Вдругъ молодая женщина залилась слезами и остановилась. Въ эту минуту часы пробили два. Голова ея, тяжелая, какъ у умирающей, склонилась на грудь; поднявъ ее, она увидѣла вдругъ тетку, появившуюся такъ внезапно, точно она отдѣлилась отъ обой на стѣнахъ.
-- Что съ вами, моя крошка? спросила она ее. Развѣ можно такъ долго сидѣть, да еще и плакать въ одиночествѣ въ ваши годы?
Она безъ церемоніи усѣлась возлѣ племянницы, пожирая глазами начатое письмо,