Благодаря пропускному листу мадамъ д'Эглемонъ доѣхала до Парижа безъ всякихъ приключеній. Тамъ она нашла мужа. Полковникъ д'Эглемонъ, освободившись отъ вѣрноподданической присяги императору, былъ принять самымъ лестнымъ образомъ графомъ д'Артуа, котораго братъ его Людовикъ XVIII сдѣлалъ генералъ-лейтенантомъ. Значительный постъ, который занималъ Викторъ въ императорскомъ конвоѣ, доставилъ ему чинъ генерала. Между тѣмъ, среди празднествъ въ честь возвращенія Бурбоновъ, бѣдную Жюли постигло глубокое горе, которое должно имѣть вліяніе на всю ея жизнь: она потеряла графиню де-Листомеръ-Ландонъ. Старушка умерла отъ радости и подагры, поднявшейся къ сердцу, при возвращеніи въ Туръ герцога Ангулемскаго. Такимъ образомъ, умерла единственная личность, которой возрастъ давалъ право просвѣтить Виктора, единственная, которая ловкими совѣтами могла бы водворить миръ между мужемъ и женою. Теперь никто не стоялъ между Жюли и ея мужемъ. Юная и робкая -- она сначала предпочитала лучше страдать, чѣмъ жаловаться. Самое совершенство ея характера возставало противъ уклоненія отъ своихъ обязанностей или противъ попытокъ изслѣдовать причины своихъ страданій, потому что прекратить ихъ было бы вещью очень щекотливой: Жюли боялась оскорбить свою чисто дѣвическую стыдливость.
Теперь одно слово о судьбахъ господина д'Эглемона во время реставраціи.
Есть множество людей, глубокое ничтожество которыхъ составляетъ тайну для большинства знающихъ ихъ людей. Высокое положеніе, знатное рожденіе, важная должность, внѣшній лоскъ и большая сдержанность въ обращеніи или обаяніе богатствъ являются ихъ охранителями, препятствующими критикамъ проникать въ ихъ интимную жизнь. Эти люди походятъ на королей, истинный ростъ, характеръ и нравы которыхъ никогда не могутъ быть ни хорошо извѣстны, ни правильно оцѣнены, потому что ихъ видятъ или слишкомъ издалека, или черезчуръ близко. Обладая ложными заслугами, эти господа вопрошаютъ, вмѣсто того, чтобы говорить, искусно выводятъ на сцену другихъ, вмѣсто того, чтобы выходить самимъ, и, дергая со счастливою ловкостью за ниточку страстей и интересовъ каждаго, они, такимъ образомъ, играютъ съ людьми, которые гораздо выше ихъ, дѣлаютъ изъ нихъ маріонетокъ и считаютъ ихъ маленькими, благодаря тому, что допустили ихъ до себя. И въ этихъ случаяхъ они создаютъ весьма естественное торжество скудной, но опредѣленной мысли надъ подвижными великими идеями. Для того, чтобы судить объ этихъ пустыхъ головахъ и взвѣсить ихъ отрицательныя достоинства, у наблюдателя долженъ быть болѣе проницательный, чѣмъ возвышенный умъ, болѣе терпѣнія, нежели пониманія во взглядѣ, больше тонкости и такта, чѣмъ возвышенности въ мысляхъ. Однако, несмотря на все искусство, съ какимъ эти узурпаторы защищаютъ свои слабыя стороны, имъ очень трудно обмануть своихъ женъ и матерей, своихъ дѣтей или друга дома; но люди эти, въ большинствѣ случаевъ, сохраняютъ ихъ тайну въ обстоятельствѣ, касающемся нѣкоторымъ образомъ общей чести, и иногда даже помогаютъ имъ внушать уваженіе свѣту. И если, благодаря этимъ домашнимъ конспираціямъ, много дураковъ сходитъ за возвышенныхъ людей, то они уравновѣшиваютъ возвышенные умы, которыхъ считаютъ дураками, и, такимъ образомъ, въ соціальномъ строѣ всегда одинаковое количество видимыхъ способностей. Подумайте теперь, какую роль должна играть женщина, умная и съ сердцемъ, передъ подобнымъ мужемъ. Вѣроятно, вы встрѣчали существа, преисполненныя страданія и самоотверженія, сердца, полныя любви и нѣжности, которыхъ ничто не вознаградить въ этомъ мірѣ. Если въ подобномъ ужасномъ положеніи окажется женщина сильная, она выходитъ изъ него, благодаря преступленію... Но въ большинствѣ случаевъ, женщины подчиняются домашнимъ несчастіямъ, которыя ничуть не менѣе ужасны, оттого, что они не видны. Тѣ, которыя хотятъ получить въ этомъ мірѣ утѣшеніе въ своихъ скорбяхъ, часто измѣняютъ только родъ страданій, желая оставаться вѣрными своимъ обязанностямъ, или совершаютъ проступки, нарушая законъ для своихъ удовольствій. Всѣ эти размышленія могутъ быть примѣнимы къ тайной исторіи Жюли. Пока Наполеонъ царствовалъ, полковникъ графъ д'Эглемонъ, подобно многимъ другимъ, считался хорошимъ ординарцомъ и отличнымъ исполнителемъ опасныхъ порученій, но совершенно неспособнымъ къ какому нибудь важному дѣлу. Считаясь однимъ изъ храбрецовъ, которымъ покровительствовалъ императоръ, онъ не возбуждалъ ничьей зависти и былъ тѣмъ, что называется у военныхъ "un bon enfant". Реставрація, вернувшая ему титулъ маркиза, не могла пожаловаться на его неблагодарность: онъ послѣдовалъ за Бурбонами въ Гандъ. Этотъ логическій вѣрноподданническій актъ противорѣчилъ гороскопу, который дѣлалъ для него когда-то его тесть, говорившій, что зять не пойдетъ далеко и останется полковникомъ. Послѣ вторичнаго возвращенія, сдѣлавшись снова маркизомъ и получивъ чинъ генералъ-лейтенанта, господинъ д'Эглемонъ задумалъ добраться до пэрства; принявъ политическія убѣжденія Conservateur'а, онъ облекся въ таинственность, которой нечего было скрывать, сдѣлался серьезенъ, вопросителенъ, молчаливъ и былъ признанъ глубокимъ человѣкомъ. Свѣтскіе люди говорили, что онъ обладаетъ знаніемъ и вкусомъ потому только, что, прикрываясь безпрестанно формами вѣжливости и вооружившись формулами, онъ расточалъ готовыя фразы, которыя находятся въ Парижѣ въ постоянномъ обращеніи и, размѣниваясь на мелочахъ, даютъ возможность дуракамъ слыть за носителей великихъ идей и великихъ дѣлъ. Упорный въ своихъ аристократическихъ убѣжденіяхъ, онъ былъ признанъ за прекрасный характеръ. Если ему случалось иногда проявить прежнюю беззаботность и веселость, то въ самыхъ незначительныхъ и пустыхъ рѣчахъ его старались увидѣть скрытый смыслъ.
-- О, онъ не скажетъ больше того, что хочетъ сказать, думали очень порядочные люди.
Ему такъ же хорошо служили его недостатки, какъ и достоинства. Его храбрость, создавшая ему высокую репутацію въ военномъ мірѣ, не могла быть опровергнута, потому что онъ никогда не командовалъ никакой частью. Его мужественное, благородное лицо съ выраженіемъ глубокой мысли, не обманывало только его жену. Слыша, какъ всѣ воздаютъ честь его мнимымъ талантамъ, маркизъ д'Эглемонъ, въ концѣ-концовъ, убѣдился самъ, что онъ одинъ изъ самыхъ замѣчательныхъ людей при дворѣ, гдѣ онъ сумѣлъ понравиться, благодаря своей внѣшности, и гдѣ различныя его достоинства были признаны безъ малѣйшаго протеста.
Но дома онъ былъ скроменъ; здѣсь онъ инстиктивно чувствовалъ превосходство своей жены, несмотря на ея молодость, и изъ этого невольнаго уваженія родилась тайная власть, которую графиня должна была принять, несмотря на всѣ ея усилія оттолкнуть отъ себя это бремя. Сдѣлавшись совѣтницей своего мужа, она стала управлять его поступками. Это противоестественное вліяніе доставляло ей извѣстнаго рода униженіе и сдѣлалось для нея источникомъ множества страданій, которыя она хоронила въ своемъ сердцѣ. Прежде всего, ея женскій инстинктъ говорилъ ей, что гораздо пріятнѣе подчиняться даровитому человѣку, чѣмъ управлять дуракомъ, и что молодая жена, обязанная думать и дѣйствовать по-мужски, является ни мужчиной, ни женщиной: лишаясь всѣхъ прелестей и всѣхъ несчастій своего пола, она не пріобрѣтаетъ ни одной изъ привилегій, какія наши законы дали сильнѣйшимъ. Въ существованіи ея скрывалась горькая насмѣшка. Она обязана была почитать пустого идола, покровительствовать своему покровителю, несчастному созданію, которое въ вознагражденіе за постоянную преданность бросало ей эгоистическую любовь мужей, которое видѣло въ ней только женщину и никогда не снисходило или не умѣло снизойти до того, чтобы заинтересоваться ея удовольствіями или причиною ея грусти и увяданія. Подобно большинству мужей, сознающихъ иго болѣе высокаго ума, маркизъ спасалъ свое самолюбіе тѣмъ, что выводилъ заключеніе изъ физической слабости Жюли о ея нравственной слабости и жаловался на судьбу за то, что она послала ему въ жены такую болѣзненную молодую дѣвушку. Однимъ словомъ, онъ, будучи палачомъ, изображалъ изъ себя жертву. И маркиза, подъ гнетомъ всѣхъ огорченій этого грустнаго существованія, должна была еще улыбаться своему господину, должна была украшать домъ смерти цвѣтами, изображать счастье на лицѣ, поблѣднѣвшемъ отъ тайныхъ страданій. Но этотъ долгъ чести, это удивительное самоотреченіе неумѣстно выработали въ молодой маркизѣ достоинство женщины и сознаніе добродѣтели, которыя послужили ей потомъ, среди опасностей свѣта. Кромѣ того, чтобы исчерпать это сердце до дна, скажемъ, что, можетъ-быть, скрытое, но глубокое горе, которое причинила ей ея первая, наивная, дѣвическая любовь, заставило ее относиться съ отвращеніемъ ко всякой страсти; очень возможно, что, поэтому, она не понимала ни увлеченій, ни тѣхъ запрещенныхъ, но опьяняющихъ удовольствій, которыя заставляютъ многихъ женщинъ забывать законы разума и принципы добродѣтели, на которыхъ зиждется общество. Отказавшись, какъ отъ сна, отъ этихъ радостей и отъ нѣжной гармоніи, которыя сулила ей старая опытность мадамъ де-Листомеръ Ландонъ, она покорно ожидала конца своихъ мученій, разсчитывая умереть молодой. Со времени возвращенія ея изъ Туреня, здоровье ея становилось слабѣе съ каждымъ днемъ, жизнь какъ будто бы отмѣрялась ей страданіемъ, страданіемъ, впрочемъ, очень изящнымъ и даже, повидимому, очень пріятнымъ, которое людямъ поверхностнымъ могло показаться простою женскою прихотью. Доктора велѣли маркизѣ лежать на диванѣ, гдѣ она и увядала вмѣстѣ съ цвѣтами, которыми себя окружала. Вслѣдствіе слабости ей запрещены были ходьба и свѣжій воздухъ. Она выѣзжала только въ закрытой каретѣ. Окруженная всѣми чудесами роскоши и современной промышленности, она походила на проѣзжую королеву, нежели на больную. Нѣсколько друзей, влюбленныхъ, можетъ-быть, въ ея несчастіе и въ ея слабость, будучи увѣрены въ томъ, что застанутъ ее всегда дома и спекулируя, можетъ-быть, на ея будущее выздоровленіе, приходили сообщать ей новости и тѣ тысячи мелкихъ событій, которыя такъ разнообразятъ парижскую жизнь. Такимъ образомъ, ея грусть, несмотря на всю ея серьезность и глубину, была грустъю роскоши. Маркиза д'Эглемонъ походила на прелестный цвѣтокъ, корень котораго подтачивался вреднымъ насѣкомымъ. Иногда она выѣзжала, не по влеченію, а изъ необходимости подчиниться требованіямъ положенія, занимаемаго ея мужемъ. Ея голосъ и чудная манера пѣть могли доставить ей аплодисменты, которые обыкновенно такъ лестны молодой женщинѣ; но зачѣмъ ей былъ успѣхъ, если онъ не касался ни чувствъ ея, ни надеждъ. Мужъ ея не любилъ музыки. Да и, наконецъ, она чувствовала себя почти всегда стѣсненной въ салонахъ, гдѣ ея красота вызывала небезкорыстное поклоненіе. Положеніе ея возбуждало извѣстнаго рода жестокое состраданіе и грустное любопытство. Она страдала воспаленіемъ, очень часто смертельнымъ, о которомъ женщины говорятъ другъ другу на ухо и которому на нашемъ языкѣ не придумано названія. Несмотря на молчаніе, въ которомъ протекала ея жизнь, причина ея страданія ни для кого не составляла тайны. Застѣнчивая, какъ дѣвушка, несмотря на замужество, она краснѣла отъ малѣйшаго взгляда. Поэтому, чтобы не краснѣть, она всегда казалась веселой, смѣющейся; стараясь представиться радостной, она всегда говорила, что здорова, и прибѣгала даже ко лжи, чтобы предупредить вопросы о ея здоровьѣ. Тѣмъ не менѣе, въ 1817 году одно событіе облегчило до извѣстной степени печальное положеніе, въ которомъ до сихъ поръ была Жюли. У нея родилась дочь. Она захотѣла сама ее кормить. Въ теченіе двухъ лѣтъ заботы и безпокойныя радости материнства дѣлали ей жизнь менѣе несчастной. Само собой разумѣется, она отдалилась отъ мужа. Доктора предсказывали ей, что здоровье ея поправится; но маркиза не вѣрила этимъ гадательнымъ предсказаніямъ. Подобно всѣмъ людямъ, для которыхъ жизнь не имѣетъ пріятности, она, можетъ-быть, видѣла въ смерти счастливую развязку.
Но въ концѣ 1819 года жизнь сдѣлалась для нея тяжелѣе, чѣмъ когда-либо раньше. Радуясь тому отрицательному счастью, котораго ей удалось достичь, она начала предугадывать страшную пропасть въ будущемъ. Мужъ ея постепенно отвыкъ отъ нея. Это охлажденіе въ любви, и безъ того уже только умѣренной и совершенно эгоистичной, могло повести за собой много несчастій, которыя заставляли предвидѣть Жюли ея тонкій тактъ и осторожность. Будучи увѣрена въ сохраненіи своей власти надъ Викторомъ и въ его къ ней вѣчномъ уваженіи, она боялась вліянія страстей надъ этимъ ничтожнымъ, тщеславнымъ и легкомысленнымъ человѣкомъ. Часто ея друзья заставали ее погруженною въ долгія размышленія; наименѣе прозорливые просили ее, шутя, открыть имъ свою тайну, какъ будто бы молодая женщина можетъ думать только о пустякахъ и какъ будто бы въ мысляхъ матери семейства не заключается почти всегда глубокаго смысла. Къ тому же, счастье, какъ и несчастье, всегда наводитъ насъ на размышленія. Иногда, играя съ маленькой Еленой, Жюли начинала смотрѣть на нее мрачнымъ взглядомъ и переставала отвѣчать на ея дѣтскіе вопросы, доставляющіе обыкновенно столько удовольствія матерямъ: вопрошать будущее объ ея судьбѣ. Иногда какое-нибудь воспоминаніе наводило ее на мысль о Тюльерійскомъ парадѣ,-- глаза ея наполнялись слезами. Въ ушахъ ея снова звучали пророческія слова отца, и совѣсть упрекала ее въ томъ, что она не признала ихъ мудрости. Отъ этого безумнаго непослушанія произошли всѣ ея несчастія; она подчасъ не знала, которое изъ нихъ было самымъ тяжелымъ. Не только самыя лучшія сокровища ея души остались неоцѣненными, но ей никогда не удалось достигнуть того, чтобы мужъ понялъ ее въ самыхъ простыхъ житейскихъ вещахъ. Въ то время, когда въ ней развивалась сильная способность любви, дозволенная супружеская любовь исчезала среди серьезныхъ физическихъ и душевныхъ страданій. Она питала къ мужу то состраданіе, близкое къ презрѣнію, которое въ конецъ убиваетъ всякое чувство. И, если бы разговоры съ нѣкоторыми друзьями, примѣры и извѣстныя приключенія большого свѣта не давали ей понять, что любовь приносить огромное счастье, то раны ея заставили бы ее предугадать тѣ глубокія и чистыя радости, какія приноситъ соединеніе родственныхъ душъ. Въ картинѣ прошлаго, какую рисовали ей ея воспоминанія, чистый образъ Артура возставалъ съ каждымъ днемъ все чаще и и все прекраснѣе; но онъ быстро исчезалъ, потому что она боялась останавливаться на этомъ воспоминаніи. Робкая и безмолвная любовь англичанина была единственнымъ событіемъ, которое оставило со времени замужества пріятный слѣдъ въ этомъ мрачномъ, одинокомъ сердцѣ. Можетъ-быть, всѣ ея обманутыя надежды, всѣ ея отринутыя желанія, которыя постепенно удручали мозгъ Жюли, перенеслись по естественной игрѣ воображенія на этого человѣка, манеры котораго, чувство и характеръ представляли, повидимому, столько общаго съ ея собственными. Но эта мысль всегда имѣла видъ какого-то сна. Послѣ этого несбыточнаго сновидѣнія, сопровождавшагося вздохами, Жюли пробуждалась еще болѣе несчастной и еще сильнѣе чувствовала всѣ свои горести, которыя она усыпила подъ крыльями воображаемаго счастья. Подчасъ жалобы ея принимали безумный, вызывающій характеръ; она жаждала наслажденій, во что бы то ни стало; но еще чаще, впадая въ какое то мрачное оцѣпенѣніе, она слушала, не понимая того, что ей говорятъ; между тѣмъ, въ головѣ у ней бродили какія-то смутныя, неясныя мысли, которыя она не сумѣла бы передать ни на какомъ языкѣ. Оскорбленная въ самыхъ сокровенныхъ своихъ желаніяхъ и стремленіяхъ, объ исполненіи которыхъ она мечтала еще въ дѣвушкахъ, она должна была скрывать свои слезы. Да и кому стала бы она жаловаться? Кто могъ бы ее выслушать? И, кромѣ того, она обладала тою необыкновенной женской деликатностью, той стыдливостью чувствъ, которыя заставляютъ удерживаться отъ безполезныхъ жалобъ и отказываться отъ преимуществъ побѣды, если она унижаетъ и побѣдителя, и побѣжденнаго. Жюли старалась приписывать свои собственныя способности, свои добродѣтели господину д'Эглемону и старалась показать, что наслаждается счастьемъ, котораго у нея не было. Совершенно напрасно употребляла она все свое женское искусство для пощады того, кто этого не сознавалъ и только усиливалъ свой деспотизмъ. Минутами она пьянѣла отъ горя и теряла надъ собою власть; но истинное благочестіе возвращало ее къ божественной надеждѣ: она находила утѣшеніе въ будущей жизни, и эта чудная увѣренность заставляла ее снова браться за свой тяжелый долгъ. И эта жестокая борьба, эти внутреннія терзанія были безславны; ихъ никто не зналъ, ни одна душа не видѣла ни ея скорбныхъ взглядовъ, ни слезъ, пролитыхъ въ одиночествѣ.
Опасности того критическаго положенія, къ которому маркиза, силою обстоятельствъ, подошла совершенно незамѣтно, представились ей во всей ихъ серьезности въ одинъ январскій вечеръ 1820 года. Когда супруги отлично знаютъ другъ друга и давно другъ къ другу привыкли, и когда женщина понимаетъ малѣйшій жестъ мужа и безъ труда проникаетъ въ тѣ чувства и вещи, которыя онъ отъ нея скрываетъ, то иногда внезапный лучъ свѣта освѣщаетъ вдругъ всѣ тѣ предшествующія размышленія и случайныя замѣчанія, которыя дѣлались безъ всякой задней мысли. Женщина просыпается вдругъ на краю или въ глубинѣ пропасти. Такъ и маркиза, счастливая тѣмъ, что была нѣсколько дней одна, угадала вдругъ тайну своего одиночества. По непостоянству ли, или потому, что она ему наскучила -- мужъ больше ей не принадлежалъ. Въ этотъ моментъ она думала больше не о себѣ, не о своихъ страданіяхъ и жертвахъ, она была только матерью и видѣла будущность и счастье своей дочери, единственнаго существа, которое доставляло ей какое-нибудь блаженство; ея Елена одна привязывала ее къ жизни. Теперь Жюли хотѣла жить, чтобы предохранить своего ребенка отъ страшнаго ига мачихи, которое могло раздавить жизнь милаго созданія. Представивъ себѣ снова зловѣщее будущее, она впала въ одно изъ тѣхъ жгучихъ размышленій, которыя занимаютъ насъ цѣлыми годами. Отнынѣ между нею и ея мужемъ возставалъ цѣлый міръ мыслей, вся тяжесть которыхъ падала на нее одну. До сихъ поръ, увѣренная въ любви Виктора, насколько онъ умѣлъ любить, она жертвовала собою счастью, котораго не раздѣляла; но теперь, не находя больше удовлетворенія въ сознаніи, что слезы ея составляли счастье для мужа, ей, одинокой въ цѣломъ свѣтѣ, оставалось только выбирать несчастья. Погруженная въ уныніе, которое, среди тишины и безмолвія ночи, лишало ее всѣхъ силъ, она встала съ дивана и попала посмотрѣть при свѣтѣ лампы на спящую дочь. Въ эту минуту вернулся господинъ д'Эглемонъ въ самомъ веселомъ настроеніи духа. Жюли хотѣла, чтобы онъ полюбовался на спящую Елену. Но онъ обрѣзалъ восторгъ жены банальной фразой.
-- Въ этомъ возрастѣ всѣ дѣти бываютъ милы.
Потомъ, холодно поцѣловавъ лобъ своей дочери, онъ опустилъ занавѣсъ надъ колыбелькой, посмотрѣлъ на Жюли и, взявъ ее за руку, посадилъ ее подлѣ себя на тотъ самый диванъ, на которомъ было только-что передумано столько роковыхъ мыслей.