-- Вы сегодня прелестны, мадамъ д'Эглемонъ! воскликнулъ онъ съ неудержимой веселостью, безсмысленность которой была такъ хорошо извѣстна маркизѣ.
-- Гдѣ вы провели вечеръ? спросила она, стараясь казаться совершенно равнодушной.
-- У мадамъ де-Серизи.
Онъ придвинулъ къ себѣ экранъ и началъ внимательно разсматривать его, не замѣчая на немъ слѣдовъ слезъ, пролитыхъ его женой. Жюли затрепетала. Словъ не хватило бы выразить тотъ потокъ мыслей, который вырвался у ней изъ сердца и который она должна была сдержать.
-- Въ будущій понедѣльникъ у мадамъ де-Серизи будетъ концертъ, и она желаетъ, чтобы ты была у ней во что бы то ни стало. Ты давно уже не показывалась въ свѣтѣ, и потому-то она особенно хочетъ, чтобы ты у нея была. Это добрая женщина, и она очень тебя любить. Ты сдѣлаешь мнѣ большое удовольствіе, если поѣдешь. Я уже почти далъ за тебя слово.
-- Я поѣду, отвѣчала Жюли.
Въ голосѣ, въ тонѣ и во взглядѣ маркизы было столько чего-то особеннаго, проницательнаго, что Викторъ, несмотря на всю свою беззаботность, съ удивленіемъ посмотрѣлъ на жену. Все было кончено. Жюли угадала, что мадамъ де-Серизи была именно той женщиной, которая отняла у ней сердце мужа. Стараясь казаться занятой огнемъ въ каминѣ, она оцѣпенѣла въ задумчивомъ отчаяніи. Викторъ вертѣлъ рукой экранъ съ видомъ скучающаго человѣка, который былъ счастливъ въ другомъ мѣстѣ, а домой принесъ усталость отъ этого счастья. Позѣвавъ нѣсколько разъ, онъ взялъ одной рукой подсвѣчникъ, а другой сталъ медленно искать шею Жюли, чтобы ее поцѣловать; но она уклонилась и, подставивъ ему лобъ, получила вечерній поцѣлуй; этотъ поцѣлуй, машинальный, безъ любви, что-то въ родѣ гримасы, показалась ей отвратительнымъ. Когда Викторъ затворилъ дверь, маркиза упала на диванъ. Колѣни ея дрожали. Она залилась слезами. Нужно самому вынести пытку подобной сцены, чтобы понять, сколько въ ней скрывается огорченій, чтобы угадать тѣ продолжительныя и жестокія драмы, которыя она порождаетъ. Эти простыя, безсодержательныя слова, это молчаніе между супругами, жесты, взгляды, манера, съ которой маркизъ сѣлъ передъ каминомъ, его поза, когда онъ искалъ шею жены,-- все съ этого часа повело къ трагической развязкѣ одинокой страдальческой жизни Жюли. Въ своемъ огорченіи она встала на колѣни передъ диваномъ, спрятала въ него лицо, чтобы ничего не видѣть, и начала молиться, придавая обычнымъ словамъ своей молитвы тотъ внутренній смыслъ, то новое значеніе, которые растерзали бы сердце ея мужа, если бы онъ ее слышалъ
Цѣлую недѣлю она была озабочена своимъ будущимъ, поглощена своимъ несчастіемъ; разсматривая его со всѣхъ сторонъ; она искала способовъ не лгать передъ своимъ сердцемъ, вернуть себѣ свою власть надъ маркизомъ и жить достаточно долго, чтобы охранять счастье дочери. Она рѣшилась бороться съ соперницей, появиться опять въ свѣтѣ, блистать, выказывать мужу любовь, которой не могла уже испытывать, обольстить его; потомъ, когда онъ искуснымъ образомъ будетъ подчиненъ ея власти, кокетничать съ нимъ, какъ кокетничаютъ капризныя любовницы, которыя находятъ удовольствіе въ томъ, чтобы мучить своихъ любовниковъ. Это отвратительное средство было единственнымъ средствомъ противъ ея страданій. Такимъ образомъ, она овладѣетъ своими страданіями, она будетъ повелѣвать ими и проявлять ихъ все рѣже по мѣрѣ подчиненія мужа жесточайшему деспотизму. У нея не было больше никакихъ угрызеній совѣсти за доставленіе мужу такой тяжелой жизни. Однимъ скачкомъ погрузилась она въ холодные расчеты равнодушія. Для спасенія дочери она познала вдругъ всѣ подлости, всю ложь существъ, которыя не любятъ, обманы кокетства и тѣ отвратительныя хитрости, которыя заставляютъ мужчинъ такъ глубоко ненавидѣть женщину, предполагая въ ней въ такихъ случаяхъ врожденную испорченность. Совершенно безсознательно, женское тщеславіе и жажда мести соединились въ Жюли съ материнской любовью, заставивъ ее вступить на путь, гдѣ ее ожидали новыя огорченія. Но у нея была слишкомъ хорошая душа, слишкомъ деликатный умъ, а, главное, слишкомъ много искренности, чтобы долго на немъ оставаться. Привыкнувъ читать въ самой себѣ, при первыхъ же шагахъ на пути порока, потому что это былъ порокъ, крикъ совѣсти долженъ былъ заглушить въ ней голосъ страстей и эгоизма. Дѣйствительно, у молодой женщины съ честнымъ сердцемъ и дѣвственной любовью даже материнское чувство подчиняется голосу совѣстливости. Совѣстливость не есть ли это все въ женщинѣ? Но сначала Жюли не хотѣла замѣчать никакой опасности, никакой ошибки въ своей новой жизни. Она пріѣхала къ мадамъ де-Серизи. Соперница разсчитывала встрѣтить блѣдную, страдающую женщину; но маркиза подрумянилась и явилась во всемъ блескѣ наряда, который еще больше увеличивалъ ея красоту.
Графиня де-Серизи была одною изъ тѣхъ женщинъ въ Парижѣ, которыя претендуютъ господствовать надъ модой и надъ свѣтомъ; ея приговоры, принятые въ кружкѣ, гдѣ она царила, казались ей признанными всѣмъ свѣтомъ; она имѣла претензію сочинять слова и была величественна въ сужденіяхъ. Литература, политика, мужчины, женщины,-- все подвергалось критикѣ мадамъ де-Серизи; сама же она, повидимому, презирала чью-либо критику. Домъ ея во всѣхъ смыслахъ былъ образцомъ хорошаго тона. И въ этихъ залахъ, наполненныхъ элегантными, красивыми женщинами, Жюли одержала верхъ надъ графиней. Умная, живая -- она собрала вокругъ себя всѣхъ выдающихся мужчинъ на вечерѣ. Къ великому отчаянію женщинъ нарядъ ея былъ безукоризненъ и всѣ завидовали покрою ея платья, формѣ корсажа, эфектъ которыхъ приписывался, конечно, какъ и вездѣ, генію какой-то невѣдомой портнихи. Женщины охотнѣе вѣрятъ въ искусство шитья и кройки, нежели въ грацію и въ совершенство тѣхъ, которыя такъ созданы, что хорошо умѣютъ носить платья. Когда Жюли встала и пошла къ фортепіано, намѣреваясь спѣть романсъ Дездемоны, мужчины сбѣжались изо всѣхъ комнатъ, чтобъ послушать этотъ знаменитый голосъ, такъ долго молчавшій. Настала глубокая тишина. Маркиза почувствовала волненіе при видѣ головъ, столпившихся въ дверяхъ, и устремленныхъ на нее глазъ. Она нашла глазами мужа, бросила ему кокетливый взглядъ и съ удовольствіемъ замѣтила, что самолюбіе его было въ этотъ моментъ удовлетворено. Счастливая этимъ тріумфомъ, она восхитила собраніе въ первой части Аlpin salice. Никогда еще ни у Малибранъ, ни у Паста не слышали они такого прочувствованнаго, выразительнаго пѣнія; но въ моментъ повторенія Жюли посмотрѣла въ толпу и увидѣла Артура, смотрѣвшаго на нее пристальнымъ взглядомъ. Она задрожала и голосъ ея оборвался.
Мадамъ де-Серизи бросилась со своего мѣста къ маркизѣ.