-- Если хотите занять хорошее мѣсто, не будемъ заниматься разговорами, отвѣчалъ ему молодой человѣкъ.-- Императоръ не любитъ ждать, и маршалъ послалъ меня извѣстить императора, что все готово.
Говоря это, онъ взялъ съ извѣстнаго рода фамильярностью Жюли подъ руку и быстро потащилъ ее къ Карусельской площади. Жюли увидѣла съ изумленіемъ громадную толпу, скопившуюся въ маленькомъ пространствѣ между сѣрыми стѣнами дворца и тумбами, соединенными цѣпями, образующими большіе песчаные четырехугольники посреди двора Тюльери. Цѣпи часовыхъ, поставленныхъ, чтобъ дать свободный проходъ императору и его свитѣ, стоило много труда сдерживать напоръ этой нетерпѣливой толпы, жужжавшей подобно пчелинному рою.
-- Должно-быть, это будетъ очень красиво? спросила Жюли, улыбаясь.
-- Берегитесь! воскликнулъ офицеръ и, схвативъ Жюли за талію, быстро поднялъ ее и перенесъ къ колоннѣ.
Не подними онъ такъ быстро свою любопытную родственницу, она была бы смята задними ногами бѣлой лошади съ зеленымъ бархатнымъ, расшитымъ золотомъ, сѣдломъ, которую мамелюкъ Наполеона держалъ подъ узцы почти подъ аркою, шагахъ въ десяти позади другихъ лошадей, ожидавшихъ высшихъ чиновъ изъ свиты императора. Молодой человѣкъ поставилъ отца и дочь возлѣ перваго каменнаго столба, направо впереди толпы, и знакомъ головы поручилъ ихъ двумъ гренадерамъ, между которыми они очутились. Когда офицеръ возвращался во дворецъ, выраженіе радости и счастья смѣнило внезапный ужасъ на его лицѣ, вызванный въ немъ неожиданнымъ движеніемъ лошади. Жюли загадочно пожала ему руку, то ли, чтобы поблагодарить его за оказанную ей услугу, то ли, чтобы сказать ему: "наконецъ-то я васъ вижу!" Она даже слегка наклонила голову въ отвѣть на почтительный поклонъ, который офицеръ сдѣлалъ ей и ея отцу, прежде чѣмъ удалиться. Старикъ, какъ будто нарочно оставившій молодыхъ людей вдвоемъ, стоялъ съ серьезнымъ видомъ нѣсколько позади дочери; но онъ наблюдалъ за ней исподтишка и, чтобъ не дать ей этого замѣтить, старался казаться поглощеннымъ великолѣпнымъ зрѣлищемъ, какое представляла Карусельская площадь. И когда Жюли подняла на отца взглядъ ученика, безпокоящагося за мнѣніе учителя, онъ отвѣтилъ ей даже доброй, веселой улыбкой; но ея проницательный взглядъ проводилъ офицера вплоть до самой арки, и ничто изъ этой быстрой сценки не ускользнуло отъ него.
-- Какая чудная картина! сказала тихо Жюли, сжимая руку отца.
Подобное же восклицаніе живописный и величественный видъ Карусельской площади вызвалъ въ ту минуту у тысячи жителей, лица которыхъ сіяли восторгомъ. Другой рядъ публики, сжатый точно такъ же, какъ и та публика, среди которой находились отецъ съ дочерью, занималъ узкую панель вдоль рѣшетки площади, параллельную замку. Эта толпа разнообразіемъ женскихъ туалетовъ довершала рѣзкое очертаніе обширнаго продолговатаго четырехугольника, образуемаго постройками Тюльери и этой, только-что поставленной рѣшеткой. Полки старой гвардіи, которымъ долженъ былъ быть сдѣланъ смотръ, наполняли это обширное пространство, протянувшись передъ дворцомъ въ видѣ внушительныхъ синихъ линій, глубиною въ десять рядовъ. По ту сторону ограды и на Карусельской площади, по другимъ параллельнымъ линіямъ, стояло нѣсколько полковъ пѣхоты и кавалеріи, готовыхъ пройти церемоніальнымъ маршемъ подъ тріумфальной аркой, украшавшей середину рѣшетки и на вершинѣ которой въ это время виднѣлись великолѣпныя венеціанскія лошади. Полковая музыка, помѣщенная внизу луврскихъ галлерей, была скрыта за дежурными польскими уланами. Значительная часть четырехугольника, усыпаннаго пескомъ, оставалась свободной, какъ арена для движенія этихъ безмолвныхъ отрядовъ, отражавшихъ солнечные лучи на десяти тысячахъ своихъ трехгранныхъ штыковъ. Легкій вѣтерокъ покачивалъ султаны подобно тому, какъ вѣтеръ качаетъ въ лѣсу деревья. Эти старые, нѣмые, блестящіе полки представляли тысячу цвѣтовыхъ контрастовъ, благодаря разнообразію мундировъ, аксельбантовъ, головныхъ уборовъ и оружія. Эта величественная картина -- поле сраженія передъ битвой въ миніатюрѣ -- была какъ бы заключена въ рамку изъ высокихъ величественныхъ строеній, неподвижность которыхъ, казалось, передалась и начальникамъ, и солдатамъ. Зритель невольно сравнивалъ эти стѣны людей съ каменными стѣнами. Весеннее солнце щедро разливало свой свѣтъ и по бѣлымъ, вновь отстроеннымъ, и по вѣковымъ стѣнамъ; ярко освѣщало оно также и эти безчисленныя, загорѣлыя лица, говорившія о прошлыхъ опасностяхъ и спокойно ожидавшія будущихъ. Командиры каждаго полка одни только ходили взадъ и впередъ передъ фронтами этихъ героевъ. За квадратными массами войскъ, сверкавшими серебромъ, лазурью, пурпуромъ и золотомъ, любопытные могли замѣтить трехцвѣтные значки на древкахъ шести неутомимыхъ польскихъ всадниковъ; подобно собакамъ, ведущимъ стадо черезъ поле, сновали они безпрестанно между войсками и публикой, чтобы помѣшать послѣдней перейти маленькое пространство земли, отведенное имъ возлѣ императорской рѣшетки. Если бы не это движеніе, можно было бы вообразить себя во дворцѣ Спящей Красавицы. Легкій весенній вѣтерокъ, пролетая надъ мѣховыми шапками гренадеровъ, свидѣтельствовалъ о неподвижности солдатъ, точно такъ же, какъ глухой ропотъ толпы противополагался ихъ безмолвію. Порою только раздавался звонъ турецкихъ колокольчиковъ, или нечаянный ударъ по барабану, и эти звуки, повторенные эхомъ императорскаго дворца, казались отдаленными раскатами грома, предвѣщавшими грозу. Непередаваемое возбужденіе сказывалось въ ожиданіи толпы. Франція прощалась съ Наполеономъ наканунѣ войны, опасности которой предвидѣлъ каждый, самый ничтожный гражданинъ. Въ этотъ разъ дѣло шло о томъ, быть или не быть Французской имперіи. Эта мысль, повидимому, воодушевляла и войска, и горожанъ, толпившихся въ оградѣ, гдѣ парили орелъ и геній Наполеона. Солдаты -- эта надежда Франціи, солдаты -- эта послѣдняя капля ея крови много содѣйствовали также безпокойному любопытству зрителей. Между большинствомъ присутствовавшихъ и войсками происходило прощанье, быть-можетъ, навѣки; и всѣ сердца, даже самыя враждебныя императору, обращали къ небу пламенныя пожеланія славы отечеству. Люди, больше всего уставшіе въ борьбѣ между Европой и Франціей, откинули свою ненависть, проходя подъ тріумфальной аркой, понимая, что въ день опасности Наполеонъ и Франція составляли одно неразрывное цѣлое. Часы во дворцѣ пробили половину. Жужжаніе толпы прекратилось и наступило такое глубокое молчаніе, что можно было бы разслышать слова ребенка. Старикъ и дѣвушка, казалось, жившіе только глазами, услышали звукъ шпоръ и бряцаніе сабель, раздавшихся подъ звучной галлереей дворца.
Вдругъ появился въ треугольной шляпѣ, такой же обаятельной, какъ и самъ онъ, маленькій, довольно толстый человѣкъ въ зеленомъ мундирѣ, бѣлыхъ штанахъ и въ ботфортахъ. На груди у него болталась красная лента Почетнаго Легіона, на боку была маленькая шпага. Всѣ глаза, со всѣхъ концовъ площади, замѣтили его сразу. Барабаны тотчасъ же забили походъ, оба оркестра заиграли воинственный мотивъ, который былъ повторенъ всѣми инструментами, начиная съ самой нѣжной флейты и кончая турецкимъ барабаномъ. При этомъ воинственномъ призывѣ сердца затрепетали, знамена преклонились, солдаты взяли на караулъ однимъ совмѣстнымъ и правильнымъ движеніемъ, которое потрясло ружья отъ перваго ряда до послѣдняго на всей Карусельской площади. Слова команды передались по рядамъ подобно эху. Въ восторженной толпѣ раздались крики: "Да здравствуетъ императоръ!" Наконецъ, все задрожало, заколебалось, задвигалось. Наполеонъ сѣлъ на коня. Его движеніе сообщило жизнь этимъ безмолвнымъ массамъ, голосъ -- инструментамъ, порывъ -- орламъ и знаменамъ, волненіе -- всѣмъ лицамъ. Казалось, что стѣны высокихъ галлерей этого стараго дворца тоже кричали: "Да здравствуетъ императоръ!" Это было что-то не человѣческое, волшебное, какое-то подобіе божественной силы, или скорѣе прообразъ этого мимолетнаго царствованія. Человѣкъ, окруженный такою любовью, энтузіазмомъ, преданностью, пожеланіями, для котораго солнце, казалось, прогнало съ неба тучи, сидѣлъ на лошади, въ трехъ шагахъ передъ маленькимъ, слѣдовавшимъ за нимъ, раззолоченнымъ эскадрономъ, имѣя великаго маршала по лѣвую руку, а дежурнаго по правую. Среди такого возбужденія, вызваннаго имъ самимъ, ни одна черта не дрогнула на его лицѣ.
-- О, Боже мой! Да. При Ваграмѣ среди огня, въ Москвѣ среди труповъ, онъ былъ всегда спокоенъ, какъ Баптистъ! Это было сказано гренадеромъ, стоявшимъ около молодой дѣвушки, въ отвѣтъ на многочисленные вопросы. Жюли была поглощена нѣкоторое время созерцаніемъ этого лица, спокойствіе котораго обозначало беззаботность и могущество. Нагнувшись къ Дюроку, Наполеонъ сказалъ ему короткую фразу, заставившую великаго маршала улыбнуться. Смотръ начался. Если до сихъ поръ молодая дѣвушка дѣлила свое вниманіе между безпристрастнымъ лицомъ Наполеона и синими, зелеными и красными рядами войскъ, то въ данный моментъ она занялась почти исключительно молодымъ офицеромъ, разъѣзжавшимъ на лошади посреди двигавшихся линій и возвращавшимся съ неутомимой быстротой къ группѣ, во главѣ которой блисталъ скромный Наполеонъ. Офицеръ этотъ ѣхалъ на великолѣпномъ конѣ и выдѣлялся среди этой пестрой толпы небесно-голубымъ мундиромъ ординарца императора. Шитье горѣло на немъ такъ ярко и такъ ярокъ былъ султанъ его длиннаго узкаго кивера, что у зрителей невольно напрашивалось сравненіе его съ блуждающимъ огонькомъ, съ невидимой душой, которой императоръ поручилъ оживить и вести эти батальоны, которые, сверкая оружіемъ, по одному мановенію его ока то разсыпались, то собирались и вертѣлись подобно волнамъ пучины, то проходили передъ нимъ подобно тѣмъ длиннымъ, прямымъ и высокимъ волнамъ, которыя разъяренный океанъ посылаетъ на берегъ. По окончаніи смотра, ординарецъ подскочилъ во весь опоръ и остановился передъ императоромъ, ожидая его приказаній. Въ ту минуту онъ стоялъ передъ императорской группой въ 20 шагахъ отъ Жюли, въ позѣ, которую Жераръ придалъ генералу Раппу на картинѣ "Битва подъ Аустерлицемъ". Тогда молодая дѣвушка могла созерцать своего возлюбленнаго во всемъ его воинскомъ великолѣпіи. Полковникъ Викторъ д'Эглемонъ, не имѣвшій еще и 30 лѣтъ, былъ высокъ ростомъ и строенъ; и никогда не выказывались лучше его физическія достоинства, какъ тогда, когда онъ сидѣлъ на лошади, изящная и гибкая спина которой, казалось, гнулась подъ нимъ. Его мужественное, загорѣлое лицо отличалось той необъяснимой прелестью, какую придаетъ, молодымъ лицамъ безукоризненная правильность чертъ. У него былъ широкій и высокій лобъ, огненные глаза, окаймленные густыми рѣсницами и оттѣненные густыми, черными бровями, красивый носъ съ горбинкой, въ родѣ орлинаго клюва, и алыя губы, казавшіяся еще краснѣе подъ темными извилистыми усами. На его широкихъ, сильно окрашенныхъ щекахъ были темныя и желтыя тѣни, говорившія о необыкновенной энергіи. Его лицо -- одно изъ тѣхъ, которыя доблесть отмѣтила своею печатью, представляло типъ, котораго ищутъ теперь художники для изображенія героя первой французской имперіи. Покрытая потомъ лошадь, вертя возбужденно головою, выражала страшное нетерпѣніе; обѣ переднія раздвинутыя ноги ея остановились на одной линіи, такъ-что одна не переступала другую, и длинныя волосы ея густого хвоста развѣвались по вѣтру; преданность ея была видимымъ отраженіемъ преданности ея господина императору. Видя, какъ ея возлюбленный занятъ тѣмъ, чтобы уловить взглядъ Наполеона, Жюли почувствовала минутную ревность при мысли, что онъ еще ни разу не взглянулъ на нее. Но вотъ, слово сказано государемъ; Викторъ пришпориваетъ коня и скачетъ въ галопъ, но тѣнь отъ тумбы на пескѣ пугаетъ животное: оно пятится и встаетъ такъ неожиданно на дыбы, что всадникъ кажется въ опасности. Жюли вскрикиваетъ и блѣднѣетъ; всѣ смотрятъ на нее съ любопытствомъ; она ничего не видитъ; глаза ея прикованы къ горячей лошади, которой офицеръ даетъ шпоры, продолжая скакать съ приказаніями Наполеона. Эта ужасная картина до такой степени поразила Жюли, что она безсознательно схватила своего отца за руку; сильное пожатіе ею пальцевъ невольно открывало ему ея мысли. Когда Виктору грозила опасность упасть съ лошади, она еще сильнѣе ухватилась за отца, какъ будто бы сама боялась упасть. Старикъ наблюдалъ съ мрачнымъ, тяжелымъ безпокойствомъ за расцвѣтшимъ лицомъ своей дочери и чувства сожалѣнія и ревности закрались въ его сердце. Но когда необыкновенный блескъ глазъ Жюли, ея крикъ и конвульсивное движеніе ея пальцевъ совершенно открыли ему тайную любовь, то, конечно, у него явилось какое-нибудь предвидѣніе будущаго, потому что лицо его приняло зловѣщее выраженіе. Въ этотъ моментъ, казалось, душа Жюли перешла въ душу офицера. Когда старикъ увидѣлъ, что д'Эглемонъ, проѣзжая мимо нихъ, обмѣнивается многозначительнымъ взглядомъ съ Жюли, у которой были влажные глаза и необыкновенно возбужденное лицо, черты его исказились мыслью, болѣе жестокою, чѣмъ всѣ тѣ, которыя пугали его раньше. Онъ быстро увелъ дочь въ Тюльерійскій садъ.
-- Но, отецъ, на Карусельской площади остались еще полки, которые будутъ маневрировать.